Влетев в темное помещение, он не сразу увидел, что девушки не одни:

— Галина Михайловна! — чуть ли не кричал он. — Я нашел! Пустите меня! Надо сходить, может быть там Клим?

— Куда пустить? — услышал он за спиной голос капитана. — Что ты нашел боец?

— Виноват, товарищ капитан, — вытянулся в струнку Петрок, которому страшно нравилось быть санитаром, почти бойцом красной армии. — Я залез на крышу, на здание. Там, вниз по аллейке, дом фрау Шницлер…

— Кто это такая? — не понял особист.

— Это немка? — ответила вместо Петрухи доктор. — Да, Петя? Немка, которой ты служил?

— С-служил, — выдавил из себя санитар и почувствовал, как сжалось от ненависти его сердце.

— Я пойду с ним, — тут же поднялась Галина Михайловна.

— И я схожу, — задумчиво поднялся и капитан, — чайку попьем потом, раз такое дело…

Доктор и Петруха сразу же поднялись наверх. Пришлось немного подождать особиста, который, нужно отдать ему должно, зная обстановку в городе, взял где-то ППШ и сумку с гранатами. Перебрасывая на ходу шлейку увесистой сумки через плечо, он крикнул курящему у санмашины водителю:

— Боец! Возьми оружие, зарядись, если надо, и пошли с нами!

Старшина, молча, затоптал самокрутку, нырнул в кабину и вскоре уже догонял шагающих впереди капитана, доктора Петухову и санитара Петьку…

Это на самом деле был тот дом, хотя узнать его теперь было трудно. Здание серьезно повредили не меньше десятка снарядов, летевших из-за города, и попавших в стену с внутренней стороны. С улицы, вдоль дороги, здание было целым и только пустые оконные проемы, подчерненные сверху, говорили о том, что дом изнутри горел. Один столб ворот был сломан и раздавлен гусеницами танка, на втором все еще висела тяжелая, кованая створка, согнутая и разорванная с краю взрывом.

Они прочесали весь дом и не нашли в нем ни живых, ни трупов, хотя пол одной из комнат был залит кровью. Вся лужайка перед домом, хоздвор, парк перед свинарниками, все было вспахано взрывами и нигде не было людей. Бытовка Петрухи сгорела, а ферма была цела, хотя и сильно изрешечена пулями. Судя по всему, здесь был сильный бой. Свиней внутри не было, ни живых, ни мертвых. Был взорван и домик Клима, который почему-то очень хотел увидеть капитан.

В медсанбат вернулись только к вечеру. И доктор Галина Михайловна, и водитель и даже капитан молчали, будучи попросту раздавленными «экскурсией» Петрухи с его подробным рассказом о жизни в усадьбе и о тайне огромной навозной ямы, спрятанной в глубине парка, к которой было решено даже не ходить.

Садилось солнце, вечерело. Галина Михайловна поставила на буржуйку чайник, и вдруг весь парк затрещал выстрелами.

— Прорыв! — схватив автомат, метнулся в дверь капитан и все бросились за ним.

Во дворе, с вытянутыми вверх руками, стояли даже раненые. Они морщились от боли, но ликовали. Все, у кого в этот момент было оружие, палили вверх.

— Победа!!! — визжала от счастья Нюшка, — Победа!!!!

Ночь пролетела незаметно. Никто и не думал ложиться спать, да и как можно было сейчас уснуть? Раненые праздновали в расположении медсанбата, а несколько санитаров и докторов, в числе которых был и Петрок, решили сходить в город и посмотреть, что творится там.

Улицы разрушенного Берлина были наводнены людьми. Все пели, кричали, кое-где даже танцевали. Проехать было просто невозможно, вся техника стояла, люди шли пешком. Кто-то отчаянно рвал меха гармошки, кто-то выволок на улицу разбитое, расстроенное пианино и играл вальс, заставляя слушающих только качаться в такт музыке, поскольку танцевать при такой плотности присутствующих в этом месте, просто не было возможности.

Людские реки перетекали с улицы на улицу, многочисленные руки передавали друг другу откуда-то взявшиеся запыленные винные бутылки и еду. Бурлящая толпа хохотала, веселилась, люди были счастливы.

Какой-то водитель, открыв дверь Студебеккера, подал Петрухе фляжку со спиртом:

— Хлебни, браток, я …больше не могу. Пью, пью, чтобы… успокоиться и не могу. Чувствую, понимаешь, чувствую, что порвется сердце! — старший сержант вдруг заплакал, вытирая большой, мозолистой ладонью катившиеся по щетинистым щекам слезы. — Домой же надо, а как? Понятно, сразу все не разбежимся, надо ж добить гадов до конца, но как представлю! Жена, дети дома, …я не могу…, — он снова заплакал.

Петрок не стал пить, вернул водителю фляжку, похлопал его по колену и, повернувшись, понял, что найти сейчас хоть кого-то из вышедшей с ним из медсанбата компании, просто невозможно. «Ну, — подумал он, — сама санчасть никуда не денется, после праздника найдемся. Погуляю немножко».

Переходя с улицы на улицу, от одного людного места к другому, он пробродил в ликующей толпе более трех часов. Почувствовав усталость, Петрок заметил, что в видимой впереди аллее людей не так много и, надеясь где-то присесть и отдохнуть в сторонке от шумного веселья, он отправился в ту сторону. Сказать кому — не поверят. Петруха чувствовал сейчас, что за ушами у него все болит от того, что долгое время он, глядя на окружающих, часто улыбался или смеялся от всей души.