— Знает, — подтвердила доктор, — разведка тащила языка из подвала, спросили, кто может перевести, так Петька с ним говорил. Но, если откровенно, было видно, что язык знает слабо. Слова их понимает, а вот беседовать… Да и немец не него смотрел, как на…

— Ну вот, — словно подчеркивая для себя что-то, заключил капитан.

— Что вот? — поднялась Галина Михайловна. — Что, Толя? Или вы не доверяете этому товарищу Климу, что наших из Берлина таскает?

— Что вы, Галя, — глубоко затянулся сигаретой капитан, — в штабе армии имя этого подпольщика, что называется — у всех на устах. Видите, даже вы о нем слышали…

— Еще бы не слышать, — снова взялась за кружку доктор, — скоро месяц, как к Берлину подбираемся, а все раненные, что шли через подпольщиков от него, попадали к нам в санчасть.

— Не о подпольщиках разговор, — уточнил капитан, — а о вашем пленном.

— Какой он пленный? — снова вступилась за Петруху доктор, которая не могла и никак не хотела верить в то, что этот парнишка может оказаться предателем. — Толя, ему двадцать один год, а выглядит на каких-то шестнадцать-семнадцать. На семнадцать! — подчеркнула она. — А седой, как старый дед. Рассказывал, что когда был в Кенигсберге на нем какие-то препараты пробовали, там целая тюрьма-лаборатория была…

— Мы знаем о ней, — заметил особист.

— Ну вот. А потом его перевезли сюда, в Берлин, и оставили работать у какой-то немки на свиноферме. Ведь это же советский человек, Толя! А спал и ел со свиньями.

— Нечего было этому человеку сдаваться в плен…

— А он и не сдавался. Его немцы забрали на работу в Германию. …Их тут десятки тысяч таких же, а сколько еще умерло на заводах, фабриках, в лагерях? Так что же, вместо того, чтобы отправить этих несчастных домой, будем подозревать их в чем-то? Допрашивать? Им и так хватило горюшка на три жизни!

— Мы обязаны проверять, — сдержанно ответил капитан. — Вы себе и представить не можете, на что идут немцы, чтобы улизнуть от возмездия, сбежать. А ведь они должны, Галина Михална, должны ответить за все, что натворили! Каждый из них! По мне, так я их всех к чертям собачьим — к стенке бы ставил! И их матерей, что рожали этих зверей, и их сестер, всех!

Сейчас вышла директива о том, чтобы красноармейцы не были жестокими с местными жителями. Того и гляди, кончится война, вся эта «лебеда» поднимет голову и еще потом хаять нас начнет за жестокое к себе обращение. А какого еще обращения они заслуживают? Не мы к ним первыми пришли, они к нам! …Что творили в Белоруссии, что творили в Украине, России?! А мы с ними должны быть мягкими? Я офицер, понимаю, что приказы не обсуждаются, но как, чисто по-человечески не понять тех солдат, которые мстят за свои семьи? Что, их, героев войны и кавалеров орденов под трибунал…!

— Не шуми, — напомнила о себе доктор. — Чего ты так расходился? Ты же …штабной, услышит еще кто. — Доктор сделала небольшой круг по комнате. — О том, что этих скотов нужно наказывать я с тобой согласна, но при чем тут Петька? Да знаешь ли ты, что этот парнишка вытащил вчера мехвода из горящей машины? Над танком пламя, все разбежались в разные стороны, боясь, что рванет боезапас, а Петька выволок танкиста через открытый люк, потушил его, и принес под обстрелом к нам в санчасть.

Да наши санитары, глядя на него, отдыхать не садятся. Куда ж ты сядешь, если он принес бойца и тут же летит под пули за другим. Он двужильный, Петька этот. Скажешь ему «отдохни», так он: «Я один две свинофермы кормил и чистил для немцев, что ж я, своим не помогу?» Он, Толя, когда его только привезли, одежку грязную содрали и выдали солдатскую, плакал от счастья! Гимнастерку целовал. Разве может немец сделать так или сыграть подобное?

— Галина Михална, — понуро глядя в пол, произнес капитан, — я понимаю, вы за него ручаетесь, а я вам жизнью обязан. …Что ж, пусть тогда пока все будет так, как и было, но …я просто обязан с ним побеседовать, чтобы потом проверить…

Капитан, после беседы с доктором, особо не наседал на Петруху. Спросил только откуда родом, как попал в Германию, чем тут занимался? Само собой, рассказывать особисту о том, как они откопали с дедом голову великана и о том, что в него самого, по словам дядьки Клима, вселился какой-то мощный Дух, Петрок не стал. Но про собаку нечаянно заикнулся, как, впрочем, и о том, что забрали его из села, по-видимому, именно из-за этой овчарки. Капитан заинтересовался этим рассказом, а так же сказал, что слышал об этом бое в Легедзино от кого-то из товарищей.

Спрашивал особист и о Климе «Топляке», но Петруха, которого по пути на опрос Галина Михална, как добрая старшая сестра, как следует, проинструктировала, не рискнул рассказывать что-либо подробно. Сказал только, что не раз с Климом пересекались, а также, что знал о том, что за бытовкой Клима партизаны часто выводили каких-то людей за город…

Второй раз Петрок встретил капитана утром 8 мая. Медсанбат временно был развернут в парке Тиргартен. Черный, пропахший гарью город не выглядел весенним из-за затянутого дымом неба, но, случалось, выглядывало солнышко и в такие моменты становилось так хорошо, что хотелось, забраться куда-нибудь повыше, на разогретое светилом место, лечь как кот и дремать.

Раненные бойцы, врачи, …да все вокруг знали, что Берлин уже в руках советских войск и где-то в его центре, высокое военное начальство только и ждет того момента, чтобы захваченные в плен генералы и сам Гитлер подпишут бумаги о том, что эта страшная война закончилась. В пригородах еще шли бои, гремела артиллерия, постреливали спрятавшиеся в руинах одиночки, но былых масштабных столкновений войск в столице фашистской Германии к этому дню уже не было.

Петрок забрался на трехэтажное кирпичное здание, в котором напрочь снесло последний этаж, и оставались только части полуразрушенных стен с проемами окон. К сожалению, вопреки ожиданиям Петрухи, видеть полную картину поверженного Берлина ему не позволяли изувеченные осколками и пулями, но все же чувствующие весну, распускающиеся деревья. Везде, где доставал взгляд, поднимались черные столбы дыма или торчали, словно гнилые обломки зубов, острые пики развалин. И вдруг, глядя вниз, по аллее, он заметил очертания знакомых ворот. «Да, это они!» — выстрелило в голове Петрухи, и он чуть ли не кубарем слетев с лестницы, бросился к подвалу, в котором обосновались доктор и Нюшка.