Последними вползли в холодное подземелье деды Гончарук и Бараненко.

— Ох как шибает! — Кричал в затылок, выглядывающего что-то в щель двери соседа Фока. — Моисей Евдокимович, — увидел он крохотные кровавые пятна его на сорочке, — да ты пораненый?

— Дрібниця, — отмахнулся огромной, мозолистой ладонью сосед, — ты лучше глянь, що робиться, Гончарук?! Во! Да не туды, дурья башка пялишься, себе во двор дивися! Хата твоя горыть!

Петрок был неподалеку от деда, и тут же подполз ближе, чтобы глянуть на пожар, но старший в их роду грубо отпихнул малого назад, поднялся, открыл дверь и махнул рукой, давая знак тем, кто был за спиной внука. Все бабы и дед Фока тут же, не страшась долбящих землю взрывов с криками и воплями устремились к дымящейся хате Гончаруков.

Так уж вышло, что за старшего с ребятней остался Петрок, а с ним Яринка, дочка дяди Паши Пустового. Она была на год младше «Петра Ляксеича», как звал его дед, и аж до «крапивных колючек» в пальцах нравилась ему. Колотилась от взрывов земля, светились сквозь щели пыльными лучами закрытые двери и Петро, часто оглядываясь назад замечал, что Ярине, как всем детям было очень страшно. Наблюдая за творящимся на улице в щелку, оголец долго не мог решиться хоть что-то ей сказать, но первой заговорила сама Яринка:

— Петя, что там? — Спросила она, глядя на соседа таким пронзительным взглядом, что у того защемило под сердцем.

— Не потушат, — стараясь говорить, как взрослый ответил Петрок, — больно уж крепко горит. Про-опала Фокина хата. Там, в селе, видно еще и мазанки, и сараи повзрывались. Иди сюда, сама глянь: коровы ходят, вон козы Евхимихи бегают, какие в крови, какие целые…

Яринка начала осторожно подниматься, но едва только она подошла до двери, как страшный удар снаружи, отбросил и ее, и Петра назад, вглубь погреба. На них и других детей посыпалась труха, доски, балки и куски провалившейся крыши. В ушах звенело, в рот и глаза набилось пыли, но никто серьезно не пострадал. Дети, понимая, что даже в обвалившемся льохе не так страшно, как снаружи, только плотнее сбились в гурт, да заботливо стряхивали друг с дружки осыпающуюся вниз землю, вперемешку с опилками и соломой.

До самого вечера все вокруг гремело, стреляло и полыхало. Ближе к закату гром войны стал отступать за село, но взрослые, целиком занятые спасением того, что еще не до конца сгорело или разорвало снарядами, не торопились к погребу деда Бараненко. За окутывавшим все окрестности дымом темнело быстро и дети, сгрудившись в глубине выпустившего в небо весь свой холод подвала, стали по очереди дремать. К моменту, когда вступила в свои права ночь, они спали все.

Взрослые пришли за ними за полночь. Видя, что земляной горб погреба ввалился внутрь, перепугались, стали звать детей. Сонные, грязные и целые стали те выбираться сквозь завал наверх и с испугом смотреть на изможденные, перепачканные сажей лица дедушек, бабушек и мам.

Дед Моисей увидел Петра, подошел к нему и крепко обнял внука…

— Ото ж, унуча, — утирая слезы огромными ладонями, вздохнул он, — наделали, гады беды. У кого сарай, у кого хата, а кто и сам сгинул под бомбами. От так брат. Война. …А ты молодчина, Петрок. Як той сокіл всіх дітей крилами накрив, сберег…

— Я ж не один, — поднял голову внук, и посмотрел в сторону дочки агронома Пустового, — со мной Яринка…

— И Яринка молодчина, — устало подмигнул ему дед, — всі молодці, що цілі, а …хаты, сараи, это дело наживное. Ничо, отстроимся еще, заживем лучше прежнего, нехай только все наши хлопцы вернутся с войны.

— Діду, а наша хата ціла?

— Наша целая, дзякуй Богу, — успокоил его дед, — и баба жива, и даж сарайчик не зачепило, ох, еще раз дзякую пану Богу. Малых наших ты сберег, будьмо як-то тепер жити…

— Моисей Евдокимович, — подошла мать Ярины, — мы перебросали сено, уложили, как вы сказали, можно идти.

— Корову отвели?

— Да.

— Ну, забирай детей, та идить до хаты, а мы с Петром Ляксеичем глянем еще разок, все ли в порядке, да и тоже придем.

Тетя Люба взяла на руки их младшего, Васька, а Яринка обняла заспанную сестру Олэночку и собралась было свернуть за погреб Бараненок, на тропинку, что вела к дому агронома…

— Стой, доню, — опустила взгляд ее мать, — бомбами там…, погорело все у нас. Будем спать сегодня у Бараненок…

Яринка взяла за руку сестру и, будто не веря услышанному, сделала шаг к матери, но та повернулась и, плача в плечо обнявшего ее сынишки, молча пошла в темноту.

— От, брат, такие вот дела, — сказал дед, едва только Пустовые отдалились. — Не оставаться же им на улице. Соседям надо помогать. Хорошо, хоть корова их уцелела. И як тільки? Бомба рядом с сараем взорвалась, сруб и повалился, а корова, вот же живучая тварь, как-то рогамы бревна раскидала да и выбралась. Чуть поймали. Скакала, как полоумная почти до правления. Завернули.

Ох, — вздохнул старик, — там, Петрок, у селі все горіло: и контора, и гумно, и людские хаты. С того краю мало что целого и осталось. Сельчан наших побило много, а уж сколько солдат! Ни один не уцелел. Все мертвые лежат.

— А немцы? — Неведомо к чему спросил внук.

— И немцы мертвые лежат, — махнул рукой дед, — и собаки. Видать и их побило.

— Всех?

— Кто их, хвостатых считал, Петро? — Пожал сухими плечами старик. — Пока тушили конюшню, кто-то вспомнил, что возле рощи псарня красноармейцев без присмотра осталась. Жалко стало, все же живые твари в клетках сидять. Пошли глядеть, недалеко ведь, так там все загороди открыты. Кто-то их выпустил. Темно, не видать ничего, може де еще и бегають у селі. Не до них зараз, унуче.