Думаю, что за ночь они все обмозговали и, на основании сделанных выводов, четко выстроили свою линию защиты, но. Не утруждайте себя, мой друг, рассуждениями что да как. Они просчитались.

Первое, — Винклер хитро подмигнул майору, — евреи не знали, что здесь есть офицер, что владеет русским свободно, а второе, никто из них и подумать нем мог о том, насколько жесткий парень ваш переводчик. То, что вы рассказали позавчера об истории его семьи, сейчас в полной мере выливается на голову этого несчастного еврея. Все верно, нужно дать Юзефу возможность сейчас отыграться: и за их доносы на отца, и за кляузы в воеводство на якобы немку мать, что работает на германскую разведку.

Смотрите, подходит нужный момент. Прошу вас, дайте мне выйти не сцену, Эрих. Я младше по званию, у вас появится люфт. Потом этот бедняга сможет сказать своим: «представляете? Эти меня чуть заживо не разорвали! Что же будет, если сам майор разозлится?»

Ремер задумался:

— Что ж, — наконец, согласился он, — наверное, это правильно. Приступайте.

Гауптман затушил сигарету и медленно поднимаясь, выпрямился во весь свой гигантский рост.

— Юзеф! — Звенящим баритоном прогремел он в отдающих эхом стенах. — Давайте сюда этого негодяя!

Поляк сразу опешил, но быстро пришел в себя. Развернул и, подталкивая ступающего на ватных ногах еврея в спину, направил того к «сцене».

— Достаточно испытывать наше терпение! — Делая шаг вперед прогремел Винклер. — Идите сюда и снимите капюшон, когда подходите к офицеру германской армии…

Еврей отбросил назад брезент и у гауптмана едва не случился сердечный приступ! Бог мой! Перед ним стоял Пауль Йозеф Геббельс — министр пропаганды и президент имперской палаты культуры Германии.

Было слышно, как где-то за спиной Винклера начал медленно подниматься Ремер. Гауптман оценивал ситуацию и старался выглядеть невозмутимым, но, черт возьми! Как можно было описать то, что творилось сейчас у него в голове! Мысли носились в ней и гудели, как растревоженный пчелиный рой: «Это проверка? Да нет же. Откуда он здесь? Какие версии? Стоп! Все просто, фюрер сейчас в Умани. Что, если предположить, будто его министры проверяют на местах расквартировавшиеся здесь войска? Вздор! — отмахивался от этой версии Винклер. — К чему им такие небезопасные спектакли? Ничто не заставит «голос фюрера» рядится в бедного еврея.

Что-то здесь не так. Министр Геббельс не еврей, в противном случае, фюрер не держал бы его рядом с собой, но! Этот …человек, что стоит рядом с Юзефом, он ведь на все сто еврей? Еще какой, породистый! Лицо не переделаешь, на нем все написано…».

Винклер, стараясь делать это спокойно, обернулся и посмотрел на фото Министра пропаганды, висящее позади него на стене. «Черт возьми! — с трудом сдерживая себя, чтобы не сказать это вслух, подумал он. — Одно лицо, волос в волос! …Думай, ду-умай, Фридрих. …Постой, если в зале сам Йозеф Геббельс, отчего же тогда он молчит?»

Гауптман снова посмотрел на стоящего внизу человека и невидимая рука, сдавившая его сердце стала разжимать свои холодные пальцы. «О нет. — Говорил он себе. — Министр не мог выглядеть в присутствии офицеров Абвера подавленным и испуганным. Этот затравленный, отсутствующий взгляд, мелкое нервное сокращение мимических мышц, дрожащий подбородок… Стоящий внизу человек, хоть и скрывал это, но бесспорно находился во власти действия страха.

— Что скажете? — не найдя ничего лучше, обратился к гостю Винклер нейтральной фразой.

Тот, кого Калужинский называл Лейба, поднял взгляд от пола и вскользнув им по стоящему на возвышении офицеру, моментально оценил обстановку и превратился в того, кого всегда хочется жалеть. «Такая видимая покорность — один из главных козырей евреев, — заметил про себя гауптман. — Мне известен это ход. Хо-го! — не подавая виду, тихо возликовал он, — какая фантастическая глупость! Это никак не может быть Минидо стр. Он ни в коем случае не стал бы затягивать этот хорошо известный немцам еще с Польской компании еврейский спектакль: «я сиротка — не обижайте меня». Ну нет, Лейба, …как тебя там? — снова набрался решимости Винклер. — Тебе случайно дали возможность говорить, но ты ей, слава богу, не воспользовался. Теперь держись…»

— Это верх неуважения, Юзеф! — Вдруг надавил на и без того звенящую медь в своем голосе гауптман. — Неуважения к майору, ко мне, к вам, ко всем нам, к Германии, наконец!

Списка евреев нет. Нас тихо …проигнорировали. Хуже того, их посланник даже не желает говорить с нами. Посмотрите, Юзеф, а ведь он изучает нас, прислушивается, анализирует, стараясь внешне выглядеть перепуганным. Слышите меня, господин Калужинский, я сказал «старается выглядеть». А ведь он нас совсем не боится, просто изучает. Ну, что же, — вознегодовал офицер, — похоже на то, что вы, черноглазый чертенок, и ваши собратья не относитесь к нам всерьез? Сформулируем это так: «мы при коммунистах не особо высовывались и при вас, германцах, как-то пересидим», верно?