– Какое убожество, – один из шахтеров, выбрав зрительским ложем высокий бордюр, сплевывает кожуру семечек.

Группа бывших революционеров дворами и переулками пробралась к месту последнего боя. Крепкие, пусть и исхудалые от недоедания и тяжелых условий люди. Плохо бритые, одежда не по размеру свисает вешалками. Обременяющее плечи оружие кажется неуместным, как и сам облик лысоватого и низкорослого директора, окруженного бранными людьми. К лицу бы Вадиму Юрьевичу склонится над тусклой лампой, стесненный стенами крохотного офиса. Счета и распорядки смен, а не пламенные речи и бомбы в проезжающие кареты.

– С рогатками на танки, – хмыкает другой рабочий, поправляя все время съезжающий с покатых плеч пистолет-пулемет.

Замок пытается сопротивляться, храбро и самоотверженно. Но до чего бесполезно! Брошена с кустарной катапульты бутылка с зажигательной смесью. Столб огня взметается высоко над башнями атакующих машин, да только мимо.

Вот и повернулось все вспять. Еще недавно шахтеры и вольнодумцы жались к баррикадам, робея перед ровными шеренгами наступающих драгун. Ныне гибнут швецовцы, загнанные, окруженные и истребляемые. Никто из стоящих за спиной директора не скрывает злорадного смеха, всплескивая руками при каждом удачном попадании готов.

"Не того я хотел", – думает Вадим и, более не в силах наблюдать, убирая бинокль.

Революция за пол дня, вещали энтузиасты с Екатеринграда, лишь пару капель священной крови на алтарь революции. Орудия Готской Республики, разрушающие родной город, танки, разъезжающие по улицам, попирающие скверы и парки. Не так директор Ольховской шахты видел Симерийскую революцию.

– Они сейчас прорвутся сквозь внешнюю стену, – картавит Вадим Юрьевич, но неказистый голос заставляет балагуров уняться и собраться вокруг главы. Из широких карманов жакета появляется револьвер. – Мы заходим следом.

Теперь главное не упустить момент.

Ок 17-00

Швецов долго не отходит от окна, обращенного на восток. Где-то далеко, за многими километрами лежит Екатеринград. Сердце Симерии, остановившееся и холодное ибо только с ледяной душой можно бросить народ под сапог Готии. Быть может остались в царстве храбрые люди, не забывшие истинного благородства, а не кичащиеся родословной. Быть может чья-то рука все еще сжимает оружие, в надежде остановить безумие и изменить судьбу несчастной Симерии. Пусть не в окопах и полях сражений, хоть кто-то в дворцах и министерских кабинетах ведет свою войну?

Может быть. Только Алексей видит Ольхово, постаревшее за месяц до иссохшего трупа. Рядами тянутся поваленные дома, будто сметенная детской рукой сложная мозаика. Сама земля горит, черная и оскверненная, исходящая смрадом и дымом. Наверное так должен выглядеть ад, если в преисподней найдется место хуже Ольхово.

Заставив себя отступить от окна, штаб-офицер все же оборачивается в последний раз к восходу. Ничего. Чудо не произошло.

"Он и правда верил в какое-то знамение? – не может осознать Максим, устало склонившийся над картами. – Надеялся увидеть царские полки?"

– Я не собираюсь просто так умирать, – полковник полон холодной решимости. Пусть штаб застыл в унынии и люди сидят по углам, с осунувшимися лицами вслушиваясь в гулкие удары снарядов, командир все еще полон сил. Фигура флигель-адъютанта, ровная, как струна, возвышается над присутствующими, блеск глаз подобен сверкнувшей из ножен стали. – Мы обязаны что-то сделать.

– Барон, – изнеможенный от недосыпа начальник штаба снимает очки и морщась проводит рукой по лицу. – В замке собрались самые верные люди. Во всей Симерии не найти более храбрых солдат, никто и мысли не допустит о капитуляции.Но мы с самого начала знали, чем все закончится.

В отчаянии Алексей обращается к карте, вертит так и эдак.

– Вот! – указывает на железнодорожный вокзал, во всю исписанный пометками. – Мы же еще можем послать голубя? Пусть атакуют готов во фланг и отвлекут от крепости.

– Но вокзал окружен и в плотной блокаде, позиция едва удерживается, – от отчаяния трясущийся майор едва икать не начинает. – Они не смогут и шагу ступить.

– Делайте что велено! – кулак Швецова ухает о стол, заставляя тот вздрогнуть и разбросав карандаши и линейки. Зубы командира сжимаются в волчий оскал. – Это еще не конец!

Донжон сотрясает от взрыва, на этот раз куда мощнее. Магическому барьеру конец? Штаб застывает, по полу и стенам нижнего этажа бьют остатки камня.

– Ваше превосходительство! – в комнату забегает запыхавшийся офицер. Фуражка сбита, левый глаз закрыт от стекающей по рассеченной брови крови. Он опирается о дверной косяк, зажимая глубокий порез. – Готы прорываются, дверь взорвана!

Ни единым жестом или движением глаз Швецов не вызывает беспокойства. Ольховский колосс только кивает на жуткую новость и поворачивается к начальнику штаба.