— Деньги! — кричал Исмет. — Отдай деньги за хлеб! Отдай!

А поезд все набирал скорость.

— Чего вы ждете?! — донесся до Вугара сердитый мужской голос. Помогите ему! Мальчика затянет под колеса!

И правда: еще несколько десятков метров — и рельсы начнут сужаться, потом разойдутся снова, и если до этого не оторвать Исмета от подножки, ноги его попадут под колеса! Вугар отшвырнул наполовину опустевший узелок с лепешками и кинулся к брату.

— Сейчас же отпусти руки! — повелительно крикнул он и, обхватив Исмета, изо всех сил потянул на себя.

Мальчики кувырком покатились по земле. Прогромыхал последний вагон, Исмет испуганно пополз в сторону. Он сел на камень и горько заплакал.

Женщины с воплями подбежали к ним. Худощавая старуха стала осторожно ощупывать Исмета. Убедившись, что он цел и невредим, отделался лишь легкими царапинами, она стала утешать его:

— Успокойся, детка, слава аллаху, все обошлось благополучно…

Другая, бойкая молодуха, быстро сбегала к арыку и принесла в ладонях воды.

— Выпей, — ласково проговорила она. — Выпей и успокойся!

Дрожащими пересохшими губами Исмет припал к ее рукам.

Занятые Исметом, женщины позабыли о Вугаре.

Он лежал неподвижно с закрытыми глазами на том месте, где упал.

Наконец, его заметила одна из женщин.

— Вай! — завопила она. — Несчастный сирота! — И, спотыкаясь, подбежала к Вугару.

Снова шум и крики огласили станцию. Подняв Исмета и поставив его на ноги, женщины, плотным кольцом окружили Вугара. Перепуганные, растерянные, они не знали, что делать.

Кто-то попытался поднять его, но Вугар был без сознания.

— Сыночек наш несчастный, — запричитала та, что бегала за водой. — За что только все горести мира валятся на бедную твою голову?!

Помогая друг другу, женщины подняли Вугара на руки, оттащили подальше от полотна железной дороги, уложили на землю, осмотрели рану. Затылок у него был в крови, ухо рассечено. Мальчику необходима медицинская помощь, а где ее возьмешь — врача поблизости нет! Подошли старики, посовещались. Самый старый из них, тот, что, еле волоча ноги, подошел последним, предложил сжечь тряпку и пеплом посыпать рану, чтобы остановить кровь. Так и сделали. Перевязали Вугару голову женским платком, смыли с лица кровь, смочили водой посиневшие запекшиеся губы. Кто-то мокрым платком растер ему грудь. Прошло довольно много времени, пока мальчик наконец пришел в себя. Веки, дрогнув, медленно приоткрылись, и он обвел беспомощным взглядом склонившихся над ним перепуганных женщин. Люди смотрели на него в тревожном ожидании. Глаза мальчика были мутные, бессмысленные, видно, он еще не понимал, что с ним стряслось. Старуха, сидевшая возле него на корточках, не выдержала, и слезы брызнули из ее глаз; воздев к небу руки и раскачиваясь из стороны в сторону, она затянула тоскливым, надрывающим душу голосом:

Чуть в стороне, опираясь на свои суковатые палки, стояли старики, с тоской глядя на причитающих и плачущих женщин. Наконец кто-то из них прикрикнул с досадой:

— Хватит! Вместо того чтобы голосить, поторопитесь отнести ребенка в село!

Женщины разом притихли. Две из них, крупные, сильные, вышли вперед и попытались поднять Вугара на руки. Он застонал и снова потерял сознание.

У беды резвые ноги. Не успеет одной ступить на порог, а другая уже тут как тут! У Вугара оказалось еще и бедро переломано.

…С утра на сердце у Шахсанем было тревожно. С той минуты, как проводила мальчиков на вокзал, она не находила себе места. Словно чувствовало материнское сердце, что беда стоит на пороге. То и дело выбегала Шахсанем из дома поглядеть, не возвращаются ли ее сыновья? А их все нет и нет. Уже солнце клонилось к закату, когда она — в который раз вышла во двор, с тоской глядя на дорогу. И вдруг увидела: большая толпа, молча свернув с проселочной дороги, по тропинке направляется прямо к ее дому. Шахсанем почувствовала, как сердце у нее оборвалось и покатилось куда-то под ноги. Все вокруг завертелось в стремительном вихре. Хотела броситься навстречу людям, но ноги подкосились — и она едва успела ухватиться за столб, врытый возле крыльца. Немного успокоившись и словно позабыв о ноющих болях, рванулась вперед и с отчаянным криком кинулась навстречу.

— Люди добрые, что случилось?! Кого вы несете?

Говорят, когда кочевье возвращается на старое место, впереди всегда идут аксакалы — старейшины рода. Вот и сейчас самые старые, самые уважаемые в селе люди шли впереди. Отделившись от толпы, они молча подошли к Шахсанем.

— Успокойся, Шахсанем! — пытались они успокоить ее. — Ничего страшного не случилось, выслушай нас…

Но Шахсанем ничего не слышала и не понимала. Растолкав стариков, хотела бежать дальше, туда, где на руках у людей (теперь она ясно видела) лежал ее мальчик, ее Вугар. Старики поняли, что препятствовать ей бессмысленно, и расступились, Давая дорогу.

Подозрительность свойственна человеческой натуре: многие с любопытством наблюдали за Шахсанем. Что ни говори, а Вугар не был ей родным сыном, не она носила его, не она родила. Станет ли убиваться, узнав о несчастье, обрушившемся на мальчика?

А Шахсанем никогда не думала о том, что Вугар ей не родной. Сорок дней минуло ему, когда Шахсанем приложила малыша к своей груди. Вот уже двенадцать лет воспитывала она мальчика, как родное дитя. Поначалу, когда при родах скончалась мать Вугара, она и вправду приняла его из жалости. А потом, особенно после того, как недавно пришло извещение, что на фронте погиб его отец, раз и навсегда забыла о том, что он рожден не ею. Не было для нее разницы между ним и родным Исметом, поровну делила Шахсанем между сыновьями материнскую любовь и заботу.