— Я и в прошлый раз говорила вам и сейчас повторяю: наш дом — ваш дом. Не ждите особых приглашений, приходите, когда заблагорассудится? Если раньше вас любил только наш Сохраб, то теперь вся семья считает своим. Вы так понравились всем нам! Зачем скрывать от человека то, что известно аллаху? Даже дочка часто вспоминает вас. То и дело спрашивает, почему забыли нас. Правда, правда, несколько раз спрашивала: «Мама, а почему тот аспирант не приходит?»

Не успела Мархамат закончить свою тираду, как в переднюю вышел ее свекор в теплом пальто и папахе. Он собирался в город, на вечернюю прогулку. Мургуз сразу узнал Вугара и протянул ему руку:

— Рад тебя видеть! Добро пожаловать! Как самочувствие, как настроение?

Вугар почтительно пожал руку красивому высокому старику, от которого так и веяло спокойствием и мудростью.

— Благодарствую, — сердечно ответил Вугар. — А как ваше здоровье?

Султан-оглы грустно улыбнулся.

— О каком здоровье говоришь, сынок? Проводить жизнь на Приморском бульваре, ради того чтобы продлить свое существование, — какое уж тут может быть здоровье? Сказать откровенно, мои расчеты с миром покончены. Лишь бы вы были здоровы и счастливы…

Бросив быстрый взгляд на невестку и заметив, что она обеспокоена его словами, Мургуз Султан-оглы улыбнулся и, уходя, сказал, обращаясь к Вугару:

— Прости меня, сынок, привык я к вечернему моциону. Всего тебе доброго!

Дверь хлопнула, и Мархамат-ханум облегченно вздохнула:

— Я очень хочу, чтобы вы не обходили стороной наш дом, — продолжала она. — Каждый ваш приход — для нас большая радость.

Она ввела Вугара в гостиную, празднично прибранную. Паркетный пол сверкал, как зеркало. Широкие полосы алых и зеленых ковровых дорожек устилали комнату. В сервантах красовались пестрые нарядные сервизы, мягкий диван располагал к отдыху и приятной беседе. В углу — телевизор, покрытый чехлом из бледно-голубого бархата, радиоприемник. Голубоватые обои придавали комнате легкость, воздушность. На стенах тоже ковры и картины в золоченых рамах. Под тяжелыми цветастыми шторами от ветерка из форточки шевелились тюлевые занавески. У стены поблескивало высокое трюмо. Человек, обладающий вкусом, сказал бы, что здесь всего слишком много, что роскошь эта излишняя, но, видно, хозяйке хотелось одного — показать гостям, что живут в этом доме на широкую ногу, что здесь царят довольство и достаток. Впрочем, это чувствовалось в убранстве всей квартиры.

Вугар стоял ошеломленный. В первое свое посещение он был так взволнован и смущен, что не смел поднять головы.

Где ему было разглядывать обстановку! А сейчас он с восхищением переводил взгляд с одного предмета на другой, — никогда не видел он такой роскоши! Особенно поразила его воображение одна картина, и он то и дело взглядывал на нее. Два голых мальчика грелись возле пылающего камина. Один, сидя на корточках, держал над огнем ладошки. Другой нарисован был со спины, его пухлые пальчики тоже тянулись к рыжеватому пламени. Теплые отблески падали на голых ребятишек. Покой, уют исходили от картины, и Вугару казалось, что и его согревает огонь, так искусно изображенный художником…

Восторг Вугара был столь очевиден, что Мархамат не могла сдержать своей радости. «Смотри, смотри, — мысленно говорила она ему. — Где тебе, бедняжке, увидеть такое? Как говорят в народе, и в своем котле не варилось, и соседи не приносили».

Она не торопилась предлагать гостю стул, наслаждаясь его растерянностью. Неслышными шагами подошла к нему, и Вугар опомнился, почувствовав на своем плече ее дыхание, теплое и неспокойное. Ему стало стыдно за тот откровенный восторг, с которым он разглядывал богатое убранство комнаты. Мархамат почувствовала его смущение.

— Доченька, — ласково сказала она, — погляди, кто к нам пришел!

Вугар удивился. Пораженный роскошью, он не заметил Алагёз, тихо сидевшую на вращающемся стуле возле пианино и просматривающую ноты.

Алагёз сняла руки с перламутровых клавиш и обернулась. При виде Вугара на ее бледном лице проступил легкий, как утренняя заря, румянец. Ресницы дрогнули и опустились.

— Подойди, доченька, поближе, разве так встречают дорогого гостя?

Девушка покраснела еще пуще, щеки покрылись алыми пятнами. Минуту она продолжала сидеть неподвижно, потом не спеша поднялась со стула и робкими шагами пошла навстречу Вугару. Во взгляде ее было смущение, застенчивость, она несмело протянула руку, поздоровалась и вдруг, как испуганная лань, рванулась и, снова сев за пианино, быстро и нервно заскользила пальцами по клавишам. Нежные и стремительные звуки поплыли по комнате. Что она играла сейчас, Алагёз, наверно, и сама не могла бы сказать.

Поведение дочери не понравилось Мархамат-ханум. Кусая губы, она исподлобья, сердито глядела на нее, стараясь, однако, чтобы гость не заметил ее неудовольствия.

— Стесняется, — силясь улыбнуться, сказала Мархамат. — Пройдемте в другую комнату, не будем мешать ей…

Мархамат усадила гостя в маленькой, тоже нарядной комнатке, принесла чайник, расставила на низеньком столе варенье различных сортов. Разлила в хрустальные стаканы крепкий чай с корицей и только после этого спокойно расположилась в кресле.

— Не обижайтесь на нее, прошу вас! Кажется взрослой, а на самом деле совсем ребенок. Застенчива… Глядя на нее, не поверишь, что выросла в городе, можно подумать, что вчера из деревни приехала. Впрочем, наверно, и в деревнях теперь таких скромниц не сыщешь.

Мархамат засмеялась, ее полные плечи заколыхались.

— Кажется, в этом отношении вы можете с ней тягаться… Видно, и у вас такой же стеснительный характер… Две половинки одного яблока!…

Как ни тонок был намек, Вугар уловил его смысл и покраснел до мочек ушей. Мархамат-ханум испытующе взглянула на него. Мысли ее сейчас были заняты одним — с какой стороны подступиться к юноше и начать разговор о самом главном? Интересно, как он отнесется к ее затее?