И увидел Мардония. И этот подлый раб тут же отвесил мне низкий поклон, а после сделал знак, чтобы я следовал за ним. Мардоний от природы нем, он был приставлен к Тонкорукому еще тогда, когда тот и сам еще не умел разговаривать, и вот с той поры они и понимают один другого без слов. Мардоний верен Тонкорукому как пес, Мардоний — это его тень, Мардоний никогда не улыбается, Мардоний так силен, что может не только согнуть, но и разорвать подкову надвое, и потому если Тонкорукому нужно от кого-нибудь избавиться…

Но тем не менее Мардоний сделал знак — и я пошел за ним. Мало того, я даже убрал меч в ножны, ибо Мардоний раб, а я архистратиг, и потому даже под страхом смерти я не оскверню свое оружие кровью раба. Но если я — не допусти того, Всевышний! — буду убит рабом Цемиссия, то весь позор тогда падет…

Х-ха! Глупости! Что суждено, того не миновать; люди только сражаются, но судьбу сражения решает Всевышний, и нет владения совершенно надежного, и то, что вверху, абсолютно подобно тому, что внизу, ибо низ — павший верх, а верх…

Тьма непроглядная! Вверх, вниз по лестнице, а лестницы узки, а в переходах — поворот и поворот и поворот…

И вот — пришли. Мардоний, отвесив нижайший поклон, широко распахнул передо мной золоченые двери — и я вошел к Цемиссию.

И снова он был не один. Абва Гликериус, тот самый подлый мошенник, о коем я уже упоминал, сидел в дальнем углу и якобы сосредоточенно, не поднимая глаз, перебирал четки. Цемиссий же стоял возле окна и смотрел на меня. На этот раз он был одет вполне прилично: и при мече, и в красных сапогах. Я поприветствовал его, он мне вполне доброжелательно ответил и указал, где сесть, и сел и сам… и только после этого сказал:

— Весьма нерадостное известие заставило меня искать с тобою встречи.

Я выжидающе молчал. Тогда Цемиссий пояснил:

— Думный советник, простратиг, старший постельничий… ну, одним словом, Полиевкт… убит.

— Когда? — довольно-таки громко спросил я.

— Сегодня ночью.

— Где?!

— В Ерлполе.

В Ерлполе! Х-ха! Да откуда это он может знать, что сегодня случилось в Ерлполе? Это наглая ложь! И я с гневом сказал:

— Весьма! Весьма печальные известия! Так, может, ты меня еще и вином угостишь? Чтоб и совсем, как в прошлый раз…

— Нечиппа! — сказал он. — Но это в самом деле так. Всего какой-то час тому назад достойный Полиевкт скончался. Он принял яд.

— Ого! — воскликнул я. — Какие у тебя подробности. Он сам тебе об этом рассказал?

— Нет, — печально ответил Цемиссий. — Не он. А вот он! — и кивнул на мошенника.

Х-ха! Вот так да! Значит, эта лысая обезьяна в верблюжьей власянице, под которую, как говорят, она надевает железные цепи, уже насытилась добыванием из свинца золота и утолила жажду Абсолютным Эликсиром — и сразу же взялась за ясновидение. Славно! И я насмешливо сказал:

— Почтенный абва!.. Как тебя?

— Гликериус.

Я повторил:

— Гликериус! — и продолжал: — Итак, почтенный абва Гликериус, ты утверждаешь, что будто бы сегодня ночью чрезвычайный и поверенный посол Руммалийской Державы был насильно отравлен в Ерлполе, то бишь в столичном стойбище презренных северных варваров. Так?

— Не совсем, — ничуть не смутившись, ответил Гликериус и, продолжая вертеть в руках четки, стал объяснять мне, словно малому: — Достойный Полиевкт сам избрал себе столь верную и легкую смерть, ибо, в противном случае, он подвергся бы жесточайшим пыткам. И вот потому-то, дабы лишить варваров столь сладостного развлечения, каковым является для них наблюдение за муками человека разумного, достойный Полиевкт и принял яд.

— А после было что?

Старый мошенник наигранно вздохнул и сказал:

— Люди, которые сопровождали достойного Полиевкта, мне были плохо знакомы, и потому я от них почти ничего не узнал. Единственно, что мне стало известно, так это то, что их бросили псам.

— Прелюбопытно! — сказал я. — А что Старый Колдун?

— А регент Хальдер, надо полагать, уже перешел в мир иной, ибо когда архонт спустился в пиршественную залу, то он был вооружен мечом регента. А регент, был бы он живым, разве позволил бы кому бы то ни было не то что взять в руки, но пускай даже просто дотронуться до своего меча? Ведь этот его меч, как говорят…

— Довольно! — сказал я. — Теперь ты лучше расскажи, как ты узнал обо всем этом.

— Услышал, о наидостойнейший. Мне дано слышать души умерших.

— Так вот бы и послушал регента. Тогда б мы точно знали, жив он или нет.

— Но регент, о наидостойнейший, принадлежал не нашей вере, его душа ушла к его богам, а посему я не могу его услышать. Вот если б умер, скажем, ты…

Но, вовремя опомнившись, мошенник тут же замолчал. А я, сглотнув слюну, сказал:

— Если ты, старая и грязная обезьяна, думаешь меня чем-то запугать, то напрасно на это надеешься. А ты, мой брат, — и тут я повернулся к Тонкорукому, — а ты… Тебя я вообще не понимаю! Как ты можешь доверять россказням этого лживого наглеца? Однажды он уже пообещал тебе, будто он завалит нас дешевым золотом, потом плел какие-то несусветные басни про Абсолютный Эликсир, теперь…