Разочарованные, ребята молча вернулись каждый к своей работе.

— Да, Ив, тебя жена искала и велела перезвонить, — сказал Никитин, не отрывая глаз от монитора.

Ивар прикрыл дверь своего кабинета. Упал в кресло.

Жена звонила… И так господь бог за что-то прогневался и послал на его голову все тридцать три несчастья. А тут еще она.

Они поженились с Любой семь лет назад. Ее папаня служил в московской мэрии на ниве строительства, так что с самого начала предполагалось, что в Любкиной жизни все будет на высшем уровне: образование — переводческий факультет МГИМО, приятели — поп-звездочки, известные художники, сотрудники посольств и крупнейших издательств, одежда — от лучших мировых дизайнеров. Любка была богемной девочкой до самых кончиков своих накладных ногтей. Она знала пол-Москвы, объездила весь мир, цитировала Шиллера в оригинале и могла часами беседовать о творчестве Рериха или Коровина.

Кроме того, она была красивой — обалденная фигура, пухлые губки, блестящие темно-каштановые волосы…

Когда они поженились, Ивар был безумно горд. Любка стала его достижением, его пропуском в Большой Мир. Ей все далось по праву рождения, она была аристократка и жила не в России, и даже не в Москве, а где-то в пространстве между Москвой и Лос-Анджелесом.

Ивар помнил, как она в первый раз привела его в свою огромную квартиру на Тверской. Небывалая по тем временам роскошь каждой вещицы, сидевшая в гостях заслуженная артистка, планирование выходных в Альпах… Но больше всего его поразил вид из окна: было так странно видеть знакомую с детства улицу с высоты сталинской многоэтажки — это был взгляд из другого измерения.

Любочкин папа — веселый, пузатый, в брюках на подтяжках — позвал Ивара курить сигары в свой кабинет.

— Мать опять возмущаться будет, что мы все просмолили, — доверительно пожаловался он на жену. — Ну да ничего, мы потихонечку…

Ивар знал, что его изучают: потянет он или не потянет? Можно ли его принять в семью?

Как же ему, черт побери, хотелось быть принятым! И это была не надежда на чью-то помощь, не желание сесть кому-то на шею и поехать, свесив ножки… Просто своими силами ты можешь делать карьеру до определенного уровня, а дальше уже нужен случай, нужны связи, знакомства…

Несмотря на всю свою взбалмошность, Любка поступила бы так, как ей сказали родители. Поэтому в первую очередь надо было доказывать не ей, а папе, что ты чего-то стоишь в этой жизни.

Результатом стала шикарная свадьба, путешествие на Канары, небольшая, но стильная квартира в Беляево («На большее сами заработаете», — сказал, посмеиваясь, папа) и первая серьезная работа. Любка доучивалась на своем переводческом, а Ивар целыми днями вкалывал, чтобы оказаться достойным. Папа следил за его достижениями, подсказывал, давал дельные советы, знакомил с нужными людьми.

В общем-то дела шли неплохо. С Любой Ивар почти что ладил. Бытовых трений у них не возникало — благо дело убиралась и готовила домработница, а вещи стирала стиральная машина. Единственной проблемой оказалась Любина скука. Работать она не желала, так как даже на самой высокооплачиваемой работе платили гораздо меньше, чем ей давал папа на карманные расходы. А заниматься собственным бизнесом было слишком хлопотно. Люба попробовала было на пару с подружкой открыть ресторан, но как только дело дошло до санэпидемстанции и выяснения отношений с пожарными, ей сразу же все разонравилось.

Через год у них родился сын, Ромка, и Ивар вздохнул с облегчением. Люба была счастлива — теперь она была занята закупкой неисчислимого количества модных штанишек, шапочек, игрушек и детского питания из экологически чистых продуктов. Вдвоем со своей мамой они занялись воспитанием ребенка: с трех лет начали пичкать его английским языком, танцами, музыкой и еще какими-то полезными знаниями.

Честно говоря, Ивар считал, что его ребенок рос совершенно избалованным. К шести годам он уже регулярно пытался установить свое господство в доме. Обе бабушки в его представлении существовали для того, чтобы ими командовали, дед — для покупок игрушечных железных дорог и конструкторов, мама — для того, чтобы она его любила, баловала и лечила от аллергии, а папа… Папы просто никогда не было.

Ивар оправдывал себя тем, что у него есть работа, которую нельзя бросить, и что в силу этой работы ему не всегда удается появляться дома и наконец-то заняться сыном. Но на самом деле, ему просто не хотелось возвращаться домой.

Сначала Ивар не особо обращал внимания на одну маленькую особенность характера своей жены. Очаровательная игрушечка, фея и волшебница Люба не боялась обидеть его. Конечно, Ивар ни за что на свете не признался бы, что его может хоть как-то задеть то, что она никогда не желала слушать его рассказов. Она даже не хотела делать вид, что они ей интересны. А когда он спрашивал об этом, Люба лишь улыбалась обезоруживающей улыбкой ангела:

— Ты что, хочешь, чтобы я тебе врала?

Когда Ивар просыпал соль на скатерть, она смотрела на него с таким видом, будто он только что зарезал человека. А что стоила ее любимая фраза: «А догадаться нельзя было, что…» Далее шел перечень того, что, по мнению Любы, Ивар должен был бы сделать: вытащить тарелку из микроволновки, ввернуть лампочку в прихожей, вернуться пораньше, вовремя позвонить…

На все попытки поговорить, она обижалась, хлопала дверью, забирала сына и уходила к родителям. Ромка ревел и боялся. Ивар молчал.