Шрифт:
— А вот деньги…, — начала хозяйка смущаясь.
— А про деньги за лечение забудь. Я с твоим мужем выпивал вместе, хлеб-соль ломал и ел. С таких людей денег не беру.
— Хоть покушай чего в нашем доме!
— Я не голоден и тороплюсь. В другой раз угостишь. И гляди, если понадоблюсь, долго не тяни — через месяц уеду надолго.
— А на сколько?
— Не знаю.
Не очень оптимистично подумалось — может и навсегда… Один раз гавкнула собака, и сразу стихла. Следом хлопнула входная дверь, загромыхало чем-то в сенях.
— Мой опять в сенцах чего-то уронил, — ласково сказала хозяйка.
Это неплохо, сейчас я и узнаю про новые пакости Мишиничей по нашим лесопилкам.
Антип ворвался какой-то разгоряченный. Увидел меня, мирно сидящего за кухонным столом возле Истомы, встал, ошеломленно хлопнул себя по бокам, и, не поздоровавшись, закричал:
— Так вот ты где! А я удумался, где ж тебя искать! То ли по Новгороду метаться, то ли на Вечерку скакать!
— Для начала, — здравствуй. А теперь, не торопясь, изложи — что за гонка такая, меня разыскивать?
— Здравствуй, здравствуй, — отмахнулся тиун. — Бежим скорее!
Глава 15
И мы побежали.
— К нашему боярину пришел сегодня княжий человек. Поговорил с Твердохлебом недолго, и ушел. А мне велено срочно тебя предоставить, иначе шкуру с тиуна спустят!
— Ты что, крепостной?
— Самый что ни на есть вольный! Но шкуру все равно спустят…
Доставил меня этот вольный, но сильно боящийся хозяина, боярский прихлебатель махом. Доставил и предоставил перед грозные очи новгородского сатрапа, — маленького и сухонького седого старичка. Этот божий одуванчик поинтересовался:
— Лесопилки на моей речке обе твои?
— Мои! — дерзко отозвался я, без всяких подобострастных поклонов и приветствий.
— Так, так, — пожевал губами Твердохлеб. — Князя тоже ты лечишь?
— Ну, я.
Вдруг он бойко вскочил со здоровенного резного кресла, сидя на котором изволил принимать всякую простонародную шваль, и оказался возле меня. Дальше боярин, не говоря никаких лишних слов, поплевал себе на большой палец правой руки и деловито взялся тереть мой лоб.
Я аж опешил — это что за такая средневековая причуда? В рабы, что ли, какие-то производит? Буду теперь лекарь-лесопильщик у Мишиничей? Или присваивает мне славное звание первого хирурга-пилорамщика Великого Новгорода? Ничего не понимаю…
А Твердохлеб уже натешился своей забавой, и, довольный полученным результатом, сообщил:
— Настоящее пятно-то у тебя на лбу, не дрянью какой-то намазюкал.
Я фыркнул от неожиданности: тоже мне, судмедэксперт-криминалист нашелся! Да у меня эта родинка с детства! Вспомнился такой же странный интерес к этому пятнышку, проявленный Антипом в нашу первую встречу на Матвеевой лесопилке.
А боярская речь плавно текла дальше.
— Лет тридцать назад служила у нас в дворовых девках Лада, девушка справная и добрая. Понесла от меня, дело обычное. Родился мальчик. На меня был не очень похож, но имел верную примету — родовое пятно Мишиничей на лбу. У деда было, у моего отца было, у меня, хоть и небольшое, но тоже есть. И у тебя оно тоже в наличии. А вот законные наследники, у них из всех троих, ни у одного нету. Признаю тебя младшим сыном, и жалую две ненужные семье лесопилки на реке Вечерке! Да и речку с окрестностями по обе стороны на пятьдесят верст забирай. Нужные пергаменты Антипка сегодня же сбегает, и где положено, оформит.
Я стоял обалдевший от впечатлений. Прямо какое-то индийское кино получается! Увидел твою родинку! Я твой отец! А я твой мать! А мы твои братья! И неизбывная индийская песня на хинди, которая никогда в чужих музыкальных стилях не затеряется. Болливуд отдыхает!
Если бы не знал, кто я и откуда, ей-ей бы поверил! С чего это дед вообразил себе этакую штуку? Старческий маразм прошиб? Или новомодная болезнь Альцгеймера нагрянула? Растерянно буркнул:
— Да я из Костромы, и никакой Лады сроду не знал…
— Э-эх, — разочарованно махнул рукой старичок, — не поверил! А ты верь, сынок, верь. Вот боярин Богуслав сегодня меня посетил, и я поверил, от всей души поверил. Уехала мамочка твоя много лет назад с тобой, еще грудным, из Новгорода в Кострому. Испугалась моей ревнивой жены, ныне покойной. У той своих, законных сыновей, трое, а тут дворовая девка какого-то ублюдка нарожала! Враз убийц подошлет. Вот, испугавшись за твою младенческую жизнь, Лада и убежала отсюда подальше. Нашел чем заинтересовать меня княжий боярин, и ты тоже не глупи: хватай пока дают! Не обедняют мои сыны и без этого куска земли, никто из них этой захудалой Вечеркой сроду не интересовался. Отдал отец и отдал, бог с ней. У нас, у Мишиничей, этой земли — за три дня на добром коне не объедешь. Вот на те земли не претендуй, не надо. Такая история со мной и Ладой была, я ее и сынка на краю города в собственном домике от супруги припрятал, но навалилась какая-то лихоманка, они и умерли. Челядь ничего толком не знала, — ну исчезли и исчезли, не наше дело. Опознать тебя некому, перемер народец в основном. А те две бабки, что могут чего-нибудь помнить, никак в тридцатилетнем мужчине двухмесячного пацаненка не опознают. Ладно, пошли обедать, заодно сыновьям тебя покажу. Антипка, а ты беги куда велено. Ведаешь, где Владимира после-то сыскать?
— Найду, батюшка-боярин, найду!
— А то я, знаешь, что с твоей шкурой сделаю?
— Знаю, батюшка-боярин, знаю!
Угрозы, видимо, разнообразием не баловали. Антип убежал.
— Хороший мужик, с детства у меня служит. Старателен, умен, не ленив. Это он у тебя пятно-то приметил и мне доложил. Со мной дети и так бы спорить не решились, но с наследственным пятнышком оно верней будет!
И мы пошли в столовую. Сыны, сидя за пустым пока столом, уже нас ждали. Все трое здоровенные, высоченные, плечистые — в мать, видать, удались. Всем уж лет за сорок. Разом встали, поздоровались почти хором, отец махнул рукой — разом сели.