— Я думала об этом, с того момента, когда гроб моей сестры опустили в землю, — с горечью проговорила Аннет.

— Мы оба думали, — серьёзно сказал Эрик. — Мы молоды, но даже нам понятно, что дела в США не могут так продолжаться. Я смеюсь, когда о нас, детях в Эшдауне, говорят как о привилегированных. Смерть Джан показала нам, что все наши так называемые привилегии не защищают нас от этой грязи, безумия и от всего этого проклятого бардака. Мы живём в сортире и, в любом случае, в конце концов исчезнем в канализации. Не знаю, как это ещё можно назвать.

— Не волнуйся, — усмехнулся Уинго. — Умы, побольше наших, провели всю жизнь, пытаясь описать мир, в котором мы живём. Наша работа — изменить его. И ещё одно обстоятельство. Боюсь, по соображениям безопасности, которые, как я уверен, вам понятны, мы должны получить ваш ответ сразу. Вы говорите, что уже думали об этом, так что наверно заглянули в свои сердца и знаете ответ. Вы с нами или нет?

— Я с вами, если Эрик тоже, — глядя на него, ответила Аннет. — Я готова делать всё, что нужно, но рядом с ним. Не может один из нас пойти к вам, а другой — нет.

— То же самое, — твёрдо проговорил Эрик. — Я вступлю вместе с Аннет, так что, по-моему, это значит, что мы оба с вами.

— Вы сознаёте, что если станете добровольцами, то всё-таки можете расстаться? — мягко спросил Уинго. — Я имею в виду недобровольную разлуку — смерть или тюрьму или просто хаос и безумие войны?

— Я понимаю, — кивнул Эрик. — Но если мы не вступим в вашу армию и не попытаемся сделать что-то с миром, в котором живём, остальную часть нашей жизни нам придётся жить с оглядкой из-за того, что мы сделали с Фламмусом. Вы знаете, что ещё десять лет назад эти фэбээровские ублюдки вытаскивали восьмидесятилетних стариков из домов и бросали в тюремные камеры, полные ниггеров и насильников, за то, что те состояли в ку-клукс-клане в 1950-е и 1960-е годы? Евреи ничего не забывают и никогда не прощают.

— Вы знакомы с еврейским вопросом? — с некоторым удивлением спросил Хэнк Джарретт с водительского места.

— Все мы, так называемые привилегированные, хорошо знаем евреев, — ответила ему Аннет. — На деле мы знаем их лучше, чем кто-нибудь другой, потому что сталкиваемся с ними лично и близко намного чаще обычных людей. Это одна из наших замечательных привилегий. Эйви Коэн — хороший пример, этот мерзкий похотливый пёс из моего класса и театральной студии. Он пристаёт ко мне с десятого класса, говоря, что не может ничего с собой поделать, а евреи просто обязаны иметь блондинок. Мелкий таракан. Не знаю, можем ли мы сделать его нашей следующей мишенью? — с надеждой спросила Аннет.

Человек в маске снова заговорил.

— А вот это будет вашим первым уроком армейской дисциплины, — сказал он твёрдым и приятным голосом. — Вы не сможете сами выбирать для себя цели или вести себя как ковбои, с Кольтом-Миротворцем или без него.

Он поднял руку и стащил маску, открыв знакомое лицо.

— Мистер Шумейкер! — одновременно воскликнули Эрик и Аннет.

— Собственной персоной, — слегка поклонился их учитель. — Прямо после моего трогательного и искреннего прощального слова в честь прекрасного юного афроамериканского спортсмена, сражённого в расцвете сил злобными, безнравственными расистами. Боже, каким тошнотворным куском дерьма был этот Фламмус! Я привык к тому, что вынужден по приказу администрации ставить зачёты мускулистым цветным гонялам с мячом, но Хопкинсон сказал мне, что Фламмусу надо ставить пятерки, хотя он с трудом мог написать свое имя, и втянул меня в натягивание ему оценок по отборочному экзамену. Не думаю, что я когда-либо встречал негритоса, который вызывал у меня большее отвращение, чем этот. Благодаря вам, прекрасным молодым ребятам, мир без него стал белее и светлее. Присоединяю мои поздравления к поздравлениям моих товарищей.

— И что теперь? — спросила Аннет.

— Мы отвезём вас обратно к машине, и вы поедете домой, — ответил Шумейкер. — В понедельник утром вы будете удивлены, узнав о произошедших изменениях в руководстве вашего факультета и смене консультанта по карьере, и нам будет необходимо провести несколько серьёзных совещательных встреч в моём кабинете. Если я останусь доволен вашим моральным состоянием и отношением, вы получите несколько документов для чтения и начнёте курс обучения тому, что вам нужно знать для борьбы за существование нашего народа и будущее белых детей. Узнаёте это выражение?

— Пожалуй, нет, — покачал головой Эрик.

— Это «Четырнадцать слов» Дэвида Лейна, — серьёзно произнёс Шумейкер. — Отныне, в будущей своей жизни, какой бы длинной или короткой она ни оказалась, вы должны будете жить, следуя этим словам. А, возможно, и умереть за них.

Шумейкер, очевидно, остался доволен тем, что увидел и услышал от ребят на следующих встречах, потому что через две недели, холодным вечером, Аннет и Эрик сидели на диване в квартире над магазином органической здоровой пищи в фешенебельном районе Перл в центре Портленда. Они потягивали дымящийся травяной чай из больших кружек, когда дверь открылась, и в квартиру из соседнего зала вошли трое мужчин. Двое молодых людей поднялись, не зная, нужно ли встать по стойке «смирно» или сделать ещё что-нибудь.

— Добрый вечер, товарищи, — неподдельно доброжелательным тоном приветствовал их крупный мужчина, шедший впереди.

Это был Гэри Бреслер, адъютант батальона, высокий и крепкий мужчина с редеющими седыми волосами и большими руками. Аннет и Эрик отметили пистолет в наплечной кобуре под его лёгкой спортивной курткой и отсутствие галстука. Он жестом вернул ребят обратно на диван.

— Для вас я — Уолтер. Попозже я представлю двух других товарищей. Вы пришли вовремя. Это хорошо. Один из моментов, на которые сегодня я буду обращать ваше особое внимание, — это обязательное соблюдение пунктуальности. Когда вам сказано быть в каком-нибудь месте точно в три часа семнадцать минут, вы сверяете часы и прибываете туда ровно в 3:17. Не в 3:15. Не в 3:19. Две минуты позднее, а иногда и две минуты раньше, очень часто могут означать разницу между успешно выполненной боевой задачей и пытками, вашей смертью или пожизненным заключением в месте, самом похожем на ад на земле, какой только смог выдумать человек. На этой весёлой ноте мы и начнём.