— А раб-пустынник?

— Был умерщвлен под пытками, — последовал ответ.

— Тогда, может, ты мне скажешь, центурион, как это капитан корабля и его личный раб оказались вдруг на берегу в окружении твоих легионеров?

— Не… — начал было мужчина, но лезвие кинжала царапнуло кожу, — не могу знать. Из когорты в дозоре нас было всего три десятка, и я ожидал хорошей схватки. Но корабль, пиратский «дракон», не предпринял никаких попыток отбить своих, и вообще, как мне тогда показалось, их высадили нарочно, прямо к нам в руки. Некоторое время с корабля наблюдали за тем, что происходит на берегу, но не выпустили ни единой стрелы. А потом он и вовсе уплыл, лишь на мачте поднялся флаг: какие-то… письмена вокруг двух скрещенных сабель на синем поле.- (Кариф кивнул — узнал герб «Каа'сина», отцовского «дракона»). — А затем к нему присоединился еще один… что же там было? Да! Тонкий и длинный, что язык. Мы специально рассматривали с берега эти флаги в увеличительные трубы, легат требовал подробных докладов обо всех чужеземных кораблях. Так вот, тот, второй, был белого цвета, двуязычный флаг с изображением какого-то крылатого чудища с копьем.

— Какого чудища? Вспомнить можешь?

— Тело вроде человечье, но у него были два серых оперенных крыла и птичья голова. То ли ястреб, то ли коршун…

— Али, — яростно вырвалось у Карифа. Это ведь его герб — крегарянин, прислужник ветра, с которым себя тщеславно и высокомерно сравнивал мерзавец. Треклятый старший помощник на судне и лучший друг капитана поднял бунт и бросил отца на верную смерть. А он еще клялся ему, шакалий отпрыск, что отца убили в бою, выказывал свою лживую скорбь, коварная гадюка… Вот каким образом на самом деле получил он свой первый динар из всего нынешнего богатства…

— Я рассказал все, что… — начал было центурион, но не успел договорить — в коридоре послышались шаги и шуршание длинных одежд.

Это застало Карифа врасплох — он так и замер, держа пленника одной рукой за плечо, другой приставляя к его горлу кривой кинжал.

В коридоре стояла женщина, хотя нет, скорее, молоденькая девушка.

— Юлиус! Дед в ярости: как ты мог сбежать в такое вре… — начала она, но, увидев всю создавшуюся ситуацию, поперхнулась словами и замолчала.

Девушка была весьма красива: длинные черные волосы были увязаны в пучок, перевитый алой лентой; необычайная бледность на изумительном лице в первый миг испугала Карифа, но он понял, что она отбелила себе лицо при помощи толченого мела, что считалось особенно модным у здешних богатых женщин; кроме того, у нее были подведены специальной краской глаза, отчего они казались яснее и выразительнее, да еще и губы были подкрашены чем-то алым.

Кариф был против подобной раскраски, считая, что женщина красива лишь в собственном обличье, но не мог не признать, что в этой девушке все изуверские хитрости для создания искусственной красоты ничуть не затеняли ее собственные свежесть и нежность, а совсем наоборот — подчеркивали их. Облачена незнакомка была в длинное белоснежное платье-столу, сходящую на ковер многочисленными складками. В руке она сжимала небольшой веер, собранный из серых костяных пластинок.

Большие глаза девушки были полны ужаса. Казалось, сейчас она или упадет в обморок, или закричит — третьего не дано. Ну, зачем? Зачем ты пришла сюда? Неужели придется и тебя убить?

— Не смей кричать, девочка, — прошипел вышедший из оцепенения ночной гость. — Иначе Юлиус тут же умрет, а с ним — и ты. Кто это, друг-центурион? — спросил Кариф у своего пленника.

— Это… это Сильвия, наша служанка.

— Лжешь, почтенный, — усмехнулся убийца. — С каких это пор служанки начали носить шелка и прятать лица под сиенскими красками? Как тебя зовут, луноликая услада глаз?

Она не кричала и не пыталась убежать. Просто смотрела на этого человека, смотрела и не могла оторвать взгляда.

— Я… меня зовут Валерия, — прошептала она. — Юлиус — мой брат.

— Не бойся, сестра, — размеренно проговорил центурион — он пытался держаться как можно спокойнее. — Этот добрый господин отпустит меня, так как я рассказал ему все, что знал, как и положено по уговору.

— Да-да, — задумчиво ответил Кариф. — Валери, значит?

Что-то мешало ему просто оттолкнуть в сторону этого человека и броситься к окну — он ведь действительно узнал все, что хотел… Что-то его останавливало. Возможно, это было осознание того, что, выпрыгнув из окна, он может разбиться, а может, во всем были виноваты эти большие черные глаза, которых он больше никогда не увидит, ст`oит ему сейчас сбежать?

И тут она сделала то, чего он никак не ожидал, — она шагнула к нему.

— Стой, сестра, — предостерегал как мог Юлиус, но она не слушала его или, быть может, просто не слышала?

Кариф не знал, что делать, — резко дернуть клинок в сторону, чтобы кровь фонтаном рванулась ей в лицо?

— Не нужно, — словно прочла она его мысли и, подойдя в упор, подняла руку и двумя пальцами аккуратно отвела кинжал в сторону.

Юлиус оказался на свободе, а Кариф и Валери так и остались стоять, связанные холодным куском стали. Она смотрела в его глаза, серые, будто металл (их теперь стало хорошо видно), а он — в ее, черные и глубокие.

— Мое имя Сахид, — зачем-то сказал он ей.

После чего неожиданно вздрогнул, моргнул раз, другой, будто приходя в себя. Пустынник что-то для себя решил, резко вырвал кинжал из пальцев девушки, оставив на них два тонких пореза, и бросился к окну. Одним движением он прыгнул и вылетел на улицу. Там зацепился за растущий у окна кипарис, тихо вскрикнул от боли и исчез в ночи.

— Кто это был? — бросилась к окну девушка, но странного гостя и след простыл. — Нужно обо всем рассказать деду!