Сержант остановила свой мощный темно-синий "крайслер" в полусотне шагов от выезда из особняка Парсела. Вплотную за ней примостился "додж" Агриппы. Ну, молись, индиец, своим постылым богам", - подумала Сержант, включая двигатель и свет и вглядываясь в освещенный квадрат выезда.

В малой столовой в это время было шесть человек: Джерри, Рейчел, Джон и Джекки Кеннеди и Беатриса и Раджан. В шести подсвечниках ярко горели три дюжины свечей. Стол был просторный, сидели на расстоянии двух ярдов друг от друга.

– Ты знаешь, папочка, я вдруг разлюбила наш семейный старинный саксонский фарфор, - негромко сказала Беатриса. Мне кажется, он перестал быть живым.

– Фарфор тоже умирает, - вздохнул Джерри.
– Не знаю, так ли уж правы ученые, утверждающие, что материя вечна и что меняются лишь формы ее существования.

– Вечность - само это слово какое-то холодное, неуютное, - произнес Кеннеди.
– Впрочем, наверно, для одного это - миг, а для другого бесконечный ряд мгновений.

Раскрылась кухонная дверь и румяный пожилой шеф вкатил тележку, покрытую белой салфеткой.

– Судьба Голубого Козленка - вот в чем причина вашего печального философствования!
– воскликнула Джекки. Шеф сдернул с тележки салфетку и поставил в самый центр стола большое блюдо. На нем стоял целиком запеченный Голубой Козленок. Шеф легко снял с него бутафорскую шерсть, быстро разделал тушку на шесть частей, поставил перед каждым из сидевших за столом тарелку с дымящимся мясом.

– Прелесть!
– захлопала в ладоши Джекки.

– наш козленок знаменит тем, - с гордостью произнес Джерри, - что весь век, отведенный ему на земную жизнь, все два месяца, его рацион стабилен и монотонен - свежее молоко с фермы.

– А мне жалко этого козленка, - дрожащими губами произнесла Рейчел и с огромным трудом удержала слезы.

– По-моему, его судьба завидна, - возразил Кеннеди.
– Он прожил мало, но в его коротенькой жизни был большой смысл. Чего, к сожалению, нельзя сказать о великом множестве других - и зачастую таких пространных - жизней.

"Посмотрим, сколько проживешь ты, наш несравненный чистюля", недобро усмехнулся Джерри. И обратился к Раджану:

– А вам ваша религия не воспрещает есть козлятину?

– Нет, - невозмутимо ответил Раджан.
– К тому же, я знавал мусульман, которые находили подходящую лазейку в Коране и с удовольствием ели свинину.

– Какие это все условности!
– заметила Рейчел.
– Коран, Библия, индуизм, свинина, говядина.
– Если нет Бога в душе, то к чему все эти запреты и заповеди? Если же он в душе есть, то человек сам безошибочно отделяет Добро от Зла, человек способствует победе Добра - даже неосознанно.

– Господа, - произнес Джерри, задумчиво глядя на свечи. Сегодня было много тостов. И я хотел бы, чтобы за обилием красивых и добрых слов не потерялось наше радушное американское гостеприимство. Я хочу предложить тост за здоровье и процветание гостя нашей страны господина Раджана-младшего. Я имел удовольствие встречаться с ним у него дома, в Индии. Я знаю его отца. Я люблю их умный, великий, трудолюбивый народ. За Раджана-младшего,господа! И за благословенную богами землю его предков!

Раджану было одновременно и приятно и неловко выслушивать то, что только что говорил о нем и об Индии Джерри Парсел. Причиной тому было то, что он интуитивно сомневался в искренности американца. Но ведь это говорил отец Беатрисы. Не только магнат и финансовый полубог, но и писатель Уайред, произведения которого были неизменно отмечены широтой и терпимостью взглядов. Не понравился тост и Беатрисе. Конечно, отец вполне мог произнести его, движимый чувствами хозяина дома. Но она бывала с ним на множестве обедов и не помнила случая, чтобы Джерри публично расписывался в любви - "из радушного американского гостеприимства" - даже монархам и премьерам. Он мог сделать исключение ради нее. Пожалуй. Он любил ее, и Беатриса хорошо это знала. Но она знала также и то, что отец весьма неодобрительно смотрит на ее связь с Раджаном. Как-то полгода назад он даже сам сказал ей, что им следовало бы серьезно обсудить ее будущее. Она понимала, что он имеет в виду под этим. Но время шло, разговора все не получалось. Беатриса угадывала чутьем, что это скверный признак. Наконец,наступил тот злосчастный ленч, когда отец почти потребовал от нее "порвать с этим не в меру загорелым заморским гением репортерского пера". Впервые в жизни Беатриса ответила отцу со злобой, граничившей с ненавистью: "Я никогда не пыталась диктовать тебе вкусов и пристрастий. Не говоря уж о любвях. Не желаю, чтобы и ты...". "Согласен, - поспешно выдохнул Джерри. Извини, я не хотел тебя задеть или обидеть ни в малейшей степени. Это, разумеется, абсолютно твое и только твое дело".

И подумал: "Сумасшедшая. Не надо было вообще затевать с ней этого разговора".

– Я мечтаю побывать в вашей стране, - отпив глоток сока, сказал Раджану Кеннеди.
– Мне кажется, все у вас интересно: культура, религия, философия...

– Я уверен, - волнуясь произнес Раджан, - что ваш визит приветствовали бы самые широкие круги нашей общественности.

– Господин Раджан говорит правду, - заметила Беатриса. Я могу подтвердить это как американка, встречавшаяся с тысячами и тысячами индийцев в столице и в провинции.

Джон Кеннеди улыбнулся, благодарно кивнул головой. Рейчел извинилась, сославшись на усталость и недомогание, покинула столовую. Через несколько минут и Раджан стал в самых деликатных и завуалированных выражениях искать возможность ретироваться. Беатриса пошла проводить его до двери.

– Я, пожалуй, не поеду с тобой в Гринвич-Вилледж, - украдкой зевнув, сказала она.
– Очень устала. И с отцом хочу поговорить. ты не обидишься?

– Что ты, Беата!
– Раджан обнял приникшую к нему Беатрису,несколько раз поцеловал ее, каждый последующий раз - дольше и страстнее.