Шрифт:
Немец вздрогнул, прищурился.
– Постойте… Я вспомнил. – Он поднялся, поднял лампу и осветил лицо Ивана. – Да, конечно. Я вас видел… Видел. Там. На дороге, когда конвой, с которым я двигался, попал в засаду. Значит, моя карта у вас. Точнее, у Болдина. – Фон Лилленштайн покачал головой. – Видите, Иван Лопухин, какой непростой предмет попал к вам в руки? Сколько различных нитей сплелось в один сложный узел? Удивительно. – Он обошел пленного, распахнул дверь, кивнул стоявшим за ней солдатам. – А вы прощайте, Иван. Больше мы с вами не увидимся. Наверное, никогда.
52
Ивана вернули в сарай, где уже сидел Резун. Увидев Ивана, тот оскалился, хохотнул.
– Ну, политрук, как оно? Вымолил или в героя решил поиграть? А?
Лопухин сел у стены. Нашарил расплющенную тарелку. И неожиданно для самого себя улыбнулся.
– Чего лыбишься? – насторожился Резун.
– Да вот, представляю, как они тебя завтра на виселицу вздернут…
– С чего бы это? – Красноармеец вскочил. – Ты чего им наболтал, гнида?!
– Да уж постарался…
Резун шагнул было к Лопухину, но потом остановился.
– Э-э-э, нет. Это мы еще посмотрим. Я им еще кой-чего скажу, глядишь, передумают… Пригожусь еще… – Он плюхнулся на сено. – И пропуск у меня. Немцы своих слов не нарушают. Тут все честно, сказано – сделано. Не то что у некоторых пустобрехов…
Он успокоился и лег.
Иван еще долго в свете луны, едва-едва проникающем через щели в досках, рассматривал лицо Резуна. Тот улыбался чему-то своему, с закрытыми глазами представляя что-то приятное.
«А ведь он Болдина завтра сдаст со всеми потрохами. Да еще пойдет проводником, – подумал Иван, вытаскивая из сена миску. – Лилленштайн меня узнал. Стало быть, вспомнил про налет. Уж притворялся он там или с того света вернулся… какая разница? И карта… Что ж там, в карте, было особого? Он теперь Болдина не то что искать, травить станет. А эта гнида ему поможет…»
Иван осторожно встал. По телу пробежал холодок. Мурашки.
Тарелка сейчас более всего походила на специальную вилку, то ли для сыра, то ли для рыбы, что подают в ресторане – два широких зубца, широко расходящиеся в стороны, в зазубринах. Только очень большую.
Стараясь не шуметь, Лопухин подошел к спящему Резуну. Под ногой сухо щелкнул неведомо откуда взявшийся сучок. Иван замер. Красноармеец завозился, перевернулся на бок. Лопухин стоял в нескольких метрах от него, исполосованный луной, с разбитым, запекшимся ртом, кровью, размазанной по лицу. Страшный, будто мертвый уже…
Шаг. Еще один. Вот уже совсем рядом…
В разбитом колене проснулась колкая, острая боль.
Иван сжал зубы, оперся на здоровую ногу, занес над головой своей оружие и бросился на Резуна, стараясь нанести удар железной клешней точно в горло.
Сталь разорвала кожу на шее. Врезалась под нижней челюстью. Брызнула кровь, Резун заорал, вскинулся.
Но Иван, вцепившись как бульдог, все бил и бил его миской, целя в голову. Он несколько раз полоснул Резуну по лицу, в жуткой рваной, окровавленной дыре мелькнули зубы. Снова ударил в горло, но пробить гортань не смог.
Красноармеец с силой ударил Ивана в ухо, тот отлетел, оглушенный, и тут же был придавлен к земле. Резун навалился сверху, обхватил горло, сжал…
Где-то уже грохотали затвором двери. Орали проснувшиеся КАПО.
Лопухин чувствовал, что теряет сознание, перед глазами прыгали черные точки, он чувствовал, как ломается трахея… Резун навалился, его окровавленное лицо приблизилось к Ивану, и тот, ни мгновения не сомневаясь, обхватил голову красноармейца ладонями и что было сил вогнал большие пальцы рук тому прямо в налитые кровью глаза. И в тот же миг железная хватка на горле ослабла.
«Воздух! Воздух!!!»
Но Лопухин давил и давил… Пока что-то твердое не ударило по затылку, обрушивая его в темноту без слов и звуков.
– Все ж таки, Жора, не умрешь ты своей смертью, – сказал Василь, разглядывая убитого. – Этот-то дышит?
– Да вроде…
– Вроде, – передразнил Василь. – Вроде Володи, на манер Кузьмы? Проверь!
Жора наклонился, потрогал шею Лопухина.
– Живой. Делать-то чего?
– Сухари сушить… Проспал?
– Ну, проспал.
– Баранки гну. Давай… Бери за руки, за ноги. Скажем, убег. Тьфу, тоже нельзя… Черт!
– Может, сами чесанем?
– Да куда? – Василю до зубовной ломоты не хотелось терять ту власть, которую он имел в этом селении. Ведь, если подумать, она была почище царской.