Наверное, лучше вообще ничего не говорить, если я не могу справиться со своими эмоциями. По крайней мере, в таком случае мне не удастся нечаянно сказать что-то обвиняющее.

Поэтому я молчу, стараясь говорить лишь тогда, когда в этом есть необходимость.

Но когда я остаюсь одна, мысли лихорадочно мечутся в голове, причиняя нестерпимые мучения. Я с трудом могу спать, потому что они все время здесь, во мне. Убийца убийца убийца.

Тяжкий груз вины никогда не покинет меня. Он, как нарыв, как язва, гниет и разлагается, отравляя душу, сердце, мысли.

Но лучше уж целенаправленно думать о том, что я совершила, чем позволить мыслям течь в свободном направлении. Если я спущу все на самотек, тогда они возродят воспоминания, о которых я не хочу думать.

Руки Люциуса на моем теле. Его губы на моих.

Эти мысли гораздо опаснее и более разрушительные, чем другие — о Долохове. Люциус собственными руками пытал меня почти до смерти. Этими же руками он убил моих родителей.

И прикосновения именно этих рук я невольно вспоминаю каждый раз, когда засыпаю.

— Проснись! Проснись!

Что-то острое полоснуло по щеке, вырывая меня из объятий сна.

Что… что? Я же только что заснула. Прошло не больше пяти минут.

Перед глазами пляшут размытые тени. Несколько раз моргаю, и зрение обретает четкость.

Слабая пощечина обжигает лицо, и я поспешно сажусь в кровати, чувствуя небольшое головокружение.

Железная хватка смыкается вокруг запястья, и меня буквально выдергивают из кровати. От неожиданности я спотыкаюсь, когда встаю на пол, но мне удается удержать равновесие.

В следующий миг меня уже никто не держит.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на того, кто так жестко разбудил меня, хотя я и так уже знаю, кто это.

У него такое странное выражение лица, даже, я бы сказала, напряженное, и он хмурится.

Да, я узнаю этот взгляд. Он напуган.

— Что происходит? — Кажется, сердце вот-вот выскочит из груди.

Он не отвечает.

— Надень это, — и он протягивает мне темно-синий сверток.

Беру ткань из его рук и машинально прижимаю к груди.

— Пожалуйста… — обрываю себя на полуслове, потому что мне трудно вновь просить его об этом. — Разве я не могу переодеться в одиночестве?

— Нет, — с бесстрастием отвечает он. — Поторопись! Вряд ли ты понимаешь срочность ситуации. Живо одевайся, и тогда я не стану напоминать тебе о чудесной силе убеждения Круцио.

От его взгляда кровь стынет в жилах, и поэтому я резко отворачиваюсь.

Сбрасываю с себя ночную рубашку и быстро одеваю платье, чувствуя спиной его пронзительный взгляд. Несмотря на глубочайшее унижение, от которого хочется провалиться сквозь землю, я стараюсь не заострять на этом внимание.

Дрожащими пальцами затягиваю потуже шнуровку впереди платья, и только тогда вновь поворачиваюсь к Люциусу.

— Отлично, — тихо произносит он, но не подходит ближе. Думаю, он собирается сохранять дистанцию какое-то время. — А теперь слушай внимательно. Темный Лорд хочет видеть тебя.

Меня сковывает льдом.

— Это из-за Долохова? — От страха я едва шевелю языком.

— Не знаю, — он морщится, как от боли, и в его глазах плещется страх. — Он, кажется, поверил моей сказке о побеге Долохова, когда я впервые говорил с ним. Тем более, Белла подтвердила мои слова. Но он недавно прибыл откуда-то с ней и сказал, что желает отужинать с тобой. Еще он сказал, что у тебя есть полчаса, чтобы привести себя в надлежащий вид. Он не сказал, почему, а у меня не было желания давить на него, выспрашивая причины — это сулило бы еще большие проблемы.

Меня начинает трясти. Ужинать с… Волдемортом?

— Я лучше буду есть стекло, чем ужинать в его обществе, — вряд ли я сейчас понимаю, что говорю.

Люциус невольно улыбается.

— Согласен, но, думаю, у тебя нет выбора, — и вот на его лице вновь непроницаемое напряженное выражение. — Ты ничего ему не скажешь, поняла? Трюк с легиллименцией не пройдет, сама знаешь, из-за чего. Поэтому, если он все-таки пригласил тебя, чтобы расспросить об исчезновении Антонина, то… чтобы он с тобой ни делал, ты должна молчать. И постарайся не смотреть ему в глаза.

Киваю в ответ.

— А если он применит веритасерум? — Дрожащим голосом задаю мучающий меня вопрос.

Он снисходительно улыбается.

— Я и это предвидел. Вот, — он протягивает мне маленький пузырек. — Здесь антидот к сыворотке правды. Пей.

Не осознавая своих действий, одним махом выпиваю жидкость и отдаю ему пустой сосуд.

Доверие непросто заслужить, да? Когда-то ты бы предпочла умереть, чем принять что-то от него.

К черту такие мысли!

Мы смотрим друг на друга, не в силах произнести ни слова.