Шрифт:
Он ушел.
Слезы и не прекращали катиться по щекам. Горькие слезы, слезы боли и страдания.
Что же я наделала? Я такая стерва, такая дрянь. Как я могла так с ним поступить?
Почему я думала, что смогу скрыть от него правду? Такое предательство не может вечно оставаться в секрете.
Я все еще здесь: изливаю свое горе, горячие слезы с новой силой хлынули из глаз.
Я не могу уйти отсюда, не могу. Как мне теперь смотреть Рону в глаза?
Но… я также не могу и остаться тут.
Боже, я бы предпочла затеряться в этих воспоминаниях.
А еще я хочу умереть.
Возможно, если меня не станет, всем от этого будет легче.
Я должна выбраться, должна вернуться.
Глубоко вздыхаю и поднимаю взгляд вверх — к потолку, которого, как я знаю, там нет.
— Верни меня обратно, — едва слышно шепчу я.
Невидимая сила поднимает меня вверх, ветер ревет в ушах, и меня выбрасывает из Омута в кошмарную реальность, в которую превратилась моя жизнь.
Глава 33. Непоправимый урон
«Я страдаю из-за него и одновременно от него. Тщетно стремлюсь я
бежать от него: он преследует меня, он тут, он не дает мне покоя. Но как он
не схож с самим собой! Во взорах его нет ничего, кроме ненависти и
презрения, на устах лишь хула и укор. Руки его обвивают меня, но лишь для
того, чтобы разорвать на части. Кто избавит меня от его варварской
свирепости?» — Шодерло де Лакло, Опасные связи
Падаю ничком на каменный пол, обдирая кожу на коленях и ладонях.
Поднять голову… нет, не могу…
Невидящим взглядом смотрю на свои руки, на растопыренные пальцы, цепляющиеся за камень, а затем почему-то заинтересованно останавливаюсь на белой полоске шрама, пересекающего левую руку.
Вдох… набраться сил и дышать. Я должна.
Это чертовски трудно.
Зато позволить слезам течь по лицу — легко и просто.
Прислушиваюсь…
Тихое дыхание — не мое, откуда-то из другого конца комнаты.
Закрываю глаза. Глубокий вдох. И резкий выдох…
Так. Я могу сделать это… нет, не могу!!! Нет…
Да. Я должна. Он заслуживает хотя бы объяснений, если не большего.
Медленно, очень медленно поднимаюсь на ноги, преодолевая сопротивление собственного тела: оно просто отказывается повиноваться мне. Наконец мне удается встать — не иначе как с Божьей помощью.
А теперь… посмотреть на него. Это ведь очень просто, не так ли?
Мучительно медленно поднимаю голову, готовясь встретиться лицом к лицу с тем, что я натворила.
Он стоит спиной ко мне у противоположной стены комнаты.
Кажется, прошла вечность в застывшей тишине, но в конце концов он глубоко вздыхает, и его плечи поднимаются и опускаются в такт этому вздоху.
— Неудивительно, что ты была против моей экскурсии в Омут памяти, — шепчет он.
Прикусываю нижнюю губу — сильно, и слезы вновь наполняют глаза.
— Это совсем не то, что ты думаешь, — меня воротит от собственных слов. Дура набитая, я же никогда не умела врать.
Он оборачивается: его лицо все еще мокрое от слез, но вот глаза… он буравит меня тяжелым, напряженным взглядом, в котором смешались обида и ярость.
— А что это по-твоему, Гермиона? — его голос подрагивает от злости. — Потому что то, что я видел, выглядело как будто ты трахаешься с Люциусом Малфоем!
Повышая голос, он надвигается на меня.
— Но этого ведь быть не может. Ты же клялась мне, что между вами ничего нет! — он кричит, находясь на грани истерики. — Ты твердила мне снова и снова, что ничего не происходит, — он умолкает на мгновение, и во взгляде мелькает боль. — Ты смотрела мне в глаза и нагло врала, все это время позволяя гребаному Люциусу Малфою трахать тебя!
Отшатываюсь к стене, всхлипывая.
— Пожалуйста… прошу тебя, не кричи! Рон, ты должен понять…
— КАК Я МОГУ ПОНЯТЬ? — кричит он. — Как ты можешь… как тебе в голову такое пришло? Разве ты не знаешь, что он за человек?
— Конечно, знаю! — поспешно отвечаю я. — Ты и сам видел, через что он заставил меня пройти, Рон, так что… да, я прекрасно знаю, кто он…
— ТОГДА КАК ТЫ ТЕРПИШЬ ЭТО? — он и не собирается понижать голос. — Он чудовище, убийца, долбаный фанатик… Господи! Гермиона, он убил твоих родителей!