— О, — выдыхает он. — Понимаю. Поэтому она так дорога тебе, да?

Костяшки пальцев Люциуса белеют, когда он сильнее сжимает палочку.

Драко на мгновение бросает взгляд на палочку отца, но затем вновь смотрит тому прямо в глаза и продолжает:

— Совсем скоро вас раскроют, отец, ты знаешь об этом? — шепотом спрашивает он.

Люциус выглядит поразительно невозмутимым и спокойным. Как ему это удается? Внутри все сжимается так, что кажется, в любую минуту меня может стошнить.

— Боюсь, ты меня недооцениваешь, — натянуто отвечает он. — Я знаю, что делаю, и как обезопасить нас…

— Знаешь? — ухмыляется Драко, явно издеваясь над отцом; раньше он бы себе ни за что не позволил этого. — Что ж, полагаю, скоро ты узнаешь, что вовсе не в такой уж и безопасности, как думаешь.

Ужас охватывает меня, не давая даже вздохнуть. Поднимаю взгляд на Люциуса: его лицо мертвенно бледное.

— Что ты имеешь в виду? — он едва шевелит губами.

Драко нервно усмехается.

— Ну же, — он пытается подражать отцу, растягивая слова, но не слишком в этом преуспевает. — Только не говори мне, что ты не думал, что же все-таки здесь делает Эйвери.

На какое-то время дыхание Люциуса замирает.

А я от страха перестаю соображать. Единственная мысль, бьющаяся в голове: «Эйвери знает, Эйвери знает…»

— Ты уверен? — уточняет Люциус.

— Абсолютно, — торжествующе отвечает Драко. — Тетя Белла проговорилась мне недавно, что Эйвери сам похвастался о своей важной миссии, якобы Темный Лорд приказал ему следить за тобой и твоими отношениями с… с ней, — последнее слово он выплевывает с отвращением. — И если она тебе небезразлична, то это всего лишь вопрос времени, когда вас поймают. Ты поставишь свою жизнь под удар ради грязнокровки?

Дерьмо. Вот черт, я так и знала! Я знала, что Эйвери догадывается, и я говорила об этом Люциусу… о боже, почему он не слушал меня?

Что же нам делать?

Не думая о последствиях, поворачиваюсь к Люциусу и хватаю его за руку: он очень бледен, на лице застыли страх и какая-то странная покорность, будто он признает свое поражение. Он продолжает смотреть на сына.

— Он ведь не может знать, Люциус, — скороговоркой бормочу я. — Он подозревает, и мы знали об этом, но он не может быть уверен…

— ЗАТКНИСЬ, ГРЭЙНДЖЕР! — кричит Драко, и я на автомате оборачиваюсь к нему: на его подбородке висит тонкая нить слюны. — Держи свой грязный рот на замке, хотя бы раз в жизни! И как ты смеешь вешаться на моего отца да еще и у меня на глазах? Круц…

— Протего! — Люциус оказывается быстрее.

Не задумываясь ни на минуту, протягиваю руку и с благодарностью сжимаю ладонь Люциуса в своей.

Драко, несомненно, видит это, и, бросив на нас взгляд прищуренных глаз, разом как-то сникает.

— Ты учишься, Драко, — ледяным тоном произносит Люциус. — И с каждым разом у тебя получается все лучше. Ты почти застал меня врасплох.

Глаза Драко блестят.

— Ну, мне знакомо это чувство, — бормочет он.

Мы с Люциусом наблюдаем, как Драко глубоко дышит, вздрагивая всем телом, но не отводит глаз от лица своего отца.

Я вынимаю ладонь из руки Люциуса.

— Знаешь, каково это, когда все твои ценности уничтожены, растоптаны тем, кто сам же когда-то прививал их тебе? — шепчет он. — Можешь представить, как я себя чувствую? Ты предал меня, папа.

Люциус глубоко втягивает воздух через нос.

— Если ты так себя чувствуешь, то это не моя вина, — отвечает он. — Ты слишком многого ждал от других, Драко. Я неоднократно говорил тебе не делать этого. Ты давно должен был понять, что в этом мире никому нельзя доверять, и ни на кого нельзя полагаться, потому что все так или иначе предадут тебя в конце, пусть и не всегда по своей воле.

Меня сковывает холод, но это ничто в сравнении с тем, что чувствует сейчас Драко: он явно в таком отчаянии.

Почему Люциус никак не может понять, что Драко любит его? Или, если он знает об этом, почему не может проявить хоть чуточку участия и привязанности, даже если это будет ложью?

В конце концов, мы верим в то, во что хотим верить. И неважно, что это не всегда оказывается правдой.

Драко с трудом сглатывает, в уголках его глаз скапливаются слезы, он весь покрывается некрасивым румянцем от унижения.

— Почему, что бы я ни делал, этого всегда было недостаточно, чтобы угодить тебе? — его голос дрожит, он отчаянно пытается скрыть боль и страдание в нем. Я знаю, он годами хотел задать этот вопрос.