— Я думала, мы м-могли бы… — запинаюсь.

Он молча качает головой, предостерегающе: мол не заставляй меня делать то, чего я не могу обещать…

Но… он может. Мог, если бы позволил себе.

Вздыхаю так глубоко, что легкие загораются огнем.

— Я…я не желаю избавляться от ребенка, — на одном дыхании выпаливаю я. — Я думала, мы могли бы, наверное… ты и я…

Выражение его лица заставляет меня умолкнуть.

Какое-то время он смотрит на меня, и в его глазах плещется боль.

Закрыв глаза, он качает головой.

— Нет, — решительно произносит он и, открыв глаза, смотрит прямо на меня. — Нет.

Сжимаю губы, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Почему нет? — мой голос все же чуть срывается.

Он смотрит на меня с недоумением, словно я спросила его, почему он не может прыгнуть со скалы.

— Это… — он запинается, но затем находит в себе силы продолжить, — это же полукровка. Поэтому мы не можем… ты не можешь сохранить его.

Сердце с грохотом разбивается на тысячу осколков. Мир пошатнулся перед глазами. После всего, что с нами было… как он может?

— Какое это имеет значение? — по щекам текут слезы. — Ведь после всего, что было с нами, ты знаешь, что кровь — это еще не все…

Он подлетает ко мне, но замирает в паре шагов, будто натолкнувшись на стену.

Но не это заставило меня замолчать; ярость, горящая в его глазах, обожгла меня.

Пара глубоких вдохов помогает ему взять себя в руки.

— Никогда больше не заговаривай со мной на эту тему, — низким угрожающим тоном произносит он. — Это оскорбление, и я не позволю, чтобы ты и впредь говорила мне, что вся моя жизнь была ложью…

— Но она была, Люциус, — во мне закипает злость. — Была! Сам знаешь. А как иначе, если ты отказался от всех принципов, что у тебя были? Но все еще можно изменить, я знаю, ты сможешь!

И тут он не выдерживает.

В два прыжка он настигает меня и наотмашь бьет по лицу — впервые с тех пор, как Рону стало известно о нас.

Вскрикиваю, в большей степени от обиды, чем от боли, и падаю на пол. Задрав голову вверх, встречаю его полный ненависти и ужаса взгляд и понимаю, что он собирается пнуть меня ногой.

— НЕТ! — ору я диким голосом, защищая руками живот. — Ты не можешь… ребенок!

Время словно замерло. Я тяжело дышу, Люциус смотрит на меня с отвращением, и я могу поклясться: в его глазах мелькает что-то…

Но быстро исчезает, и не остается ничего, кроме ярости.

С рычанием он хватает меня за руку, рывком поднимает на ноги, швыряет в стену и прижимает к ней, стиснув мое горло. Перед глазами плывут разноцветные круги, а в висках пульсирует боль.

— Послушай меня, грязнокровка! — шипит он, и каждое слово, как ножом по сердцу. — Это… этот жалкий выродок-полукровка не имеет ко мне никакого отношения! И не называй это «ребенком», это мерзость!

А вот теперь я плачу, громко всхлипывая, чувствуя себя преданной и растоптанной, потому что я-то надеялась… Боже, я так надеялась. Глупая, глупая, глупая, почему я не могу заставить себя перестать надеяться?

— Это и твой ребенок! — беспомощно всхлипываю я, и в его глазах на мгновение мелькает жалость, но тут же сменяется холодностью.

— О, ты так думаешь? — шепчет он, усмехаясь, а затем наклоняется так, словно хочет поцеловать меня, и сердце подпрыгивает в предвкушении, но вместо этого он убирает волосы с моего плеча и шепчет мне на ухо:

— Чем докажешь?

Кровь леденеет в моих венах.

Он отстраняется от и убирает руку с моей шеи, глядя прямо в глаза, и я понимаю, что ему известно, насколько больно мне от этих слов. Он знает.

— Ты чудовище, — шепчу я, а он лишь горько улыбается.

— Да, — отвечает он. — И я никогда не скрывал это от тебя. Ты всегда знала, кто я. Знала и тогда, когда пустила меня в свою постель.

Опускаю голову: не хочу, чтобы он видел мои слезы. Но он берет меня за подбородок, заставляя смотреть на него.

Он вздыхает, как мне кажется, со смирением.

— Я не изменюсь ради тебя, — ровно произносит он. — Но и врать тебе тоже не стану, грязнокровка. Я не хочу это… этого, — он кривится от отвращения. — Не буду притворяться, что счастлив. Это нечестно по отношению к тебе.

— О, — ком встает у меня в горле, и я задыхаюсь. — А это, значит, честно, да?

Он вздрагивает от этих слов, но сейчас меня ничто не остановит.

— Не хочешь этого ребенка, — шепчу я. — Но хотел меня, Люциус! Хотел так сильно, что забыл обо всем, что было тебе дорого!