– Любите вы со мной как с дурочкой разговаривать, — с разочарованием пробурчала девочка. — Я же сказала — 'если представить'. Интересно ведь представить то, чего никогда не бывало. Вот звезды, луна в небе, а рассвета всё нет и нет. Петухи вовсе с ума посходили. Луна над головой висит как последний в мире светильник. Темная Сестра из-за сестры-луны злобно так выглядывает, диких дарков к битве созывает. И приходят страшные дарки. И хобии идут, и лемуры, и слуа со своими копьями, и даже глупые токолоши, о которых вы рассказывали. И некуда людям бежать. Закрываются в домах, сражаются до последнего. И нет никому спасения.

– Ух, Рата, аж мороз по коже, — сказал Квазимодо. — Ну тебя, и так холодно. Тебе бы сказки да саги страшные придумывать. Я когда в лекарне лечился, там тоже сказки, хм, рассказывали-показывали. Про то, как мертвяки по ночам в окна лезут, людям шеи откусывают, кровь пускают. Не поймешь — то ли страшно, то ли смешно. Нелепо. К примеру, тот моряк в лодке, он нам, не то чтоб шею грызть, он же нам вообще худого не желал. Он, мне кажется, просто свой зарок до конца выполнял. Хотя жутко было. Я так понимаю — люди при жизни разные, значит и после смерти тоже разные. Например, если мы вдруг Хенка встретим — неужели он нам дурного возжелает? Вообще-то, мертвые к предкам уходят, и это правильно. С другой стороны, — если неотложные дела на земле остались, приходится некоторым покойникам задержаться. В общем, — как кому выпало. Главное, не вцепляться в горло ни в чем не повинным людям. Мы же все-таки не хобии. Вот с теми, если без солнца, я бы не хотел встречаться. Только ты, Рата, заблуждаешься — это только на вашем Редро дарков под корень вывели. А так они везде живут. Вон — берег ни единого огонька, а кто-то из диких, наверняка, вдоль моря шляется. Чуть дальше от берега шагни, — на сто дней вокруг людей нет, а дарки-то водятся. И в море, и в горах, и в лесах. Ты об этом нашу леди спроси, — она много знает.

– Она мне рассказывает, — Рата потерла торчащий из-под шарфа замерший нос. — Госпожа сказала, что мне образование нужно повышать.

– Это она правильно сказала. Тебе, кстати, на кухню не пора? А то леди тебе прямо сейчас образование повысит. Вспотеешь отжиматься.

– На кухне делать нечего. Рыбу мы сварили, а больше на обед ничего не будет. Все мешки уже вытрясли. Одна соль осталась. Если я вам мешаю, так и скажите, — я уйду.

– Да сиди, — шкипер снова поднял к единственному оку подзорную трубу, — без тебя скучно. Может, ты Жо мешаешь, — так он сам скажет. У него, я помню, тоже язык когда-то имелся.

– Нет, мне интересно, — юный рулевой улыбнулся. — Рата, ты еще расскажи, что будет, если действительно вечная ночь наступит.

– Разве можно такое допускать? — девчонка прищурилась. — Нужно быстрее чудище ловить, — то, которое Сиге этим Хар-Бда именует. Пусть воду зверь выплюнет — внутри пустота окажется. Разложить в брюхе большой костер — чудище взлетит. Милорд Жо рассказывал, что теплый воздух легче холодного и можно шары специальные запускать, так? Чудище будет лететь, пузо у него высохнет и прозрачным как рыбья кожа станет. Получится преогромный светильник. И луне доплачивать ни к чему будет.

Парни засмеялись.

– Свежая идея. Неординарная, — сказал Жо. — Вот только чудище может возражать. Вдруг его изжога раздражает?

– Чудищу Ква все разъяснит. Милорд-шкипер умеет этак убедительно два и два складывать, — серьезно сказала Рататоск. — Разве трудно будет доказать чудищу, что просто здорово вот так среди облаков парить, ярко светиться, и дым из дырочек пускать?

– Рата, тебе наша леди про такого мелкого дарка, что ехидной зовется, не рассказывала? — поинтересовался Квазимодо, не опуская подзорной трубы.

Рататоск не выдержала, прыснула.

– Смешно ей, — проворчал штурман, сдерживая улыбку. — Давайте-давайте — над кривым каждый поиздеваться готов. Некому за меня заступиться. Теа моя родная далеко, не нужен я никому. Ничего, вот придется в переговоры вступать, вспомните меня. Ведь вы с тем же Хар-Бда как к разговору приступите? Наверняка начнете надрываться, в задницу ему орать, приказывать, чтобы сдавался немедленно.

Жо и Рата представили эту картину и покатились со смеху. Ква и сам смеялся, не опуская, впрочем, подзорной трубы.

– Веселитесь? — у трапа стояла Катрин. — Рата, шла бы ты на камбуз.

Девчонка немедленно спрыгнула со своего насеста:

– Что надо делать, моя леди?

– Ну, вообще-то, там теплее.

– Миледи, я не замерзла. Можно, я еще на море посмотрю?

– Да любуйся. Что б оно высохло, это море, — Катрин с омерзением посмотрела на серые волны, потом глянула на бак, — туда, где Зеро, закутавшись в старый плащ, чистил нынешний самодельный якорь.

Жо знал, о чем думает наставница. Уже несколько раз Катрин занималась воспитанием раба. Уводила его вниз, в каюту, сначала можно было расслышать свист ремня и жалобные придушенные охи Голозадого. Потом наступала тишина. В первый раз Жо почувствовал себя жутко неловко. Ква, что вместе с Винни-Пухом подвешивал вялиться рыбу, покосился на юношу:

– Я так думаю — правильно. Спокойней будет. И нам, и ей. Мы же не чурбаки. Понимаем.

Он с Вини принялся обсуждать, как лучше развесить рыбу, чтобы сохла в такой сырости. Жо подумал, что придает слишком много значения естественному течению вещей. В конце-концов, мама тоже весьма либерально к сексу относится.

Зеро появился сам не свой. Деревяно прошел по палубе, забыв сутулится, сел-упал на плащ за своим рундуком. Выражение его смуглого лица было очень странным, — даже не понять, блаженство или страдание окостенело на безупречно красивом профиле. Жо опять почувствовал себя жутко сконфуженным, особенно когда у штурвала появилась Рата. Девчонка бросила на неподвижного раба понимающий взгляд, окончательно испортивший настроение Жо. Потом Рататоск подперла подбородок кулаком и принялась смотреть в море. Жо подумал, что она промолчит, но девочка неожиданно пробормотала: