Всё тает. Смазывается. Исчезает. Пусто всё. Снаружи, внутри. Везде. Занавесом ливень. Мир рушится. Дождь. Мутные потоки. Очертания плывут. Значение, цвет, смысл. Ничего нет. Пустота. Жар. Струи текут по лицу. Плакать. Никто не увидит. Нет никого. Ничего.

Каждый раз, просыпаясь, я пытаюсь отмотать назад… Закрываю глаза. Сон тащит пустое тело в свою тёмную мглу, но тщетно. Нет. Туда уже не вернуться. Пятна видений постепенно тают, словно иней на солнце, и со всей очевидностью проступает отчётливая серая реальность. Но что есть эта реальность? Чем она правдивей сна, если лишь там мы и есть настоящие? Неспособные играть из себя кого-то, полностью нагие своим собственным «я». Окончательно очнувшись, я тяжело вздыхаю и долгое время лежу, уперев взгляд в пол. Есть вещи, которые не отмотаешь назад. Смерть, измена, сон, экзамен, предательство и, кажется, что-то ещё…

И вот обычный день. Звонки, заботы, столбики цифр, цены, слова, шаги, минуты, надежды, запахи, действия и решения. Ручьи и ручейки. Неумолимое течение. Поток. День. Ещё день. Месяц, следующие месяцы. Годы. Всё правильно. Всё, как надо. Всё хорошо. Осень сменится весной, а та – снова осенью. Мелькнут ярким калейдоскопом листья, вспыхнет багрянец в окне и снова сотрётся, словно мимолётное видение. Всё одинаково, всё объяснимо.

Но иногда я слышу.

Не нужно смотреть. Не нужно оборачиваться… Тело вздрогнет вдруг, случайно выхватив из этой реальности забытую картинку сна. Сна ли? Что-то знакомое пронзает насквозь…

Колонной. С цветами, лентами, шариками. Идут. Идут по улице нерождённые дети. Я вглядываюсь в лица, пытаясь узнать.

НА СТОЯЩИХ

Есть у меня друг – куда бы ни пошёл, всё время превращается в столб… Всю жизнь знаю его – с детства таким и был. В принципе, ничего плохого в том нет, натурально, стоит себе, попирает небо и землю, пучит глаза свои добрые, да не понимает, что делать дальше. Бывает, посетует кто: «Семён, ну, ты, как всегда, в самом деле…» Но ничего особенного не происходит, обычно кто-то всегда подсказывает ему, куда двигать, и он охотно соглашается. У нас у всех, как правило, всегда есть ответы, как поступать дальше, а беда Семёна в том, что он думает над тем, что делать, да не может решить. Такой вот единственный думающий человек.

Наш посёлок давно уже стал окраиной большого города. Суета какая-то, маршрутки, новые люди. Неуютно стало. И Семёну теперь тоже неуютно. Раньше ведь все его здесь знали. По детству, бывало, ловили нас, нашкодивших чем-то, ругали, да и уши обрывали, и шлангом перепадало, а его только пожурят: «Сёма, Сёма, ну что ж ты с этими связался-то?» Знали все, что он и замыслить плохого не умеет, зато помочь всегда безотказный, вот мы его и втягивали в проделки свои. К примеру, черешню воровать, самую раннюю, майскую – как без него? «Сёма, подсоби!» Он – высокий самый, подсадит, хоть даже и над забором – крепко стоит, держит, терпит. А тут и облава! Крик, ругань! Все врассыпную, а он стоит, как столб, улыбаясь виновато…

Теперь не так уже. Сам слышал порой, как кто-то: «Эй, ты чё встал тут, как вкопанный? Прозрачный что ли?» А суть-то в том, что Сёма как раз на своём месте всегда. Это тот, кто задаёт вопрос, ещё не определился со своим местом в жизни. Но как им объяснишь? Несколько лет назад случай неприятный произошёл, я за Семёна вступился, с тех пор мы близки как-то стали, ведь когда выросли, жизнь, конечно, развела, перестали общаться. Я не задира, да и не храбрец, если честно, но отвернуться не смог. Пошёл в магазин за покупками, а там компания какая-то над Семёном словоблудит. А он и не знает, что ответить. Стоит, хмурится. А они измываются. Откуда у людей эта жестокость к другим? Хотел я просто его увести, не грубил, так подонки и на меня наехали, ведь жертву у них увожу. Тут всё и началось. Семён-то, оказывается, и навалять может, просто жалко ему, видимо, в человеческое лицо ударять. Но другу-то он всегда поможет, это известно. Чужаки об этом, конечно, не знали. Теперь знают. Бум! Бум! Будто где-то мерно звонил колокол, возвещая призыв к бдению, или мне так казалось... Конечно, и нам тогда здорово нашлёпали, да и мандраж потом ещё недельку потряхивал, но в тот вечер мы долго ещё смеялись с ним, обнявшись. От стресса, видимо. На том и сдружились заново.

И как-то открыл я человека по-новому. Ему легко довериться. Семён у нас немногословный, выслушает, не сболтнёт никогда никому и всегда говорит честно, как думает. Иногда сразу, иногда через длительное время. Разве не удивительно – человек о тебе думал? В этом какая-то его целительная сила. Спокойно с ним становится. Мы теперь часто проводим время вместе – выходные, пикники всякие, общие праздники. Вот и сейчас на речку выехали отдохнуть. У нас компания целая, всем за тридцать уже, кто семьями, кто так. Семён одинок. Я подбивал когда-то одну из наших, чьё имя означает «свет»: мол, вижу, как на Сёму смотришь, дважды замужем была, счастья не нашла, боишься, что ли, что мы смеяться будем, если ты с блаженным сойдёшься? А она говорит: плевать хотела на ваше мнение, только Сёма другую любит. Да неужели? Да вот – такую-то, чьё имя означает «любовь». Так она ж замужняя и в городе давно живёт? А Сёма, оказывается, и не против, что она замужняя, и вмешиваться не станет, потому что рад за неё. Так если другую полюбить? А у Семёна, говорит, не бывает такого – другую полюбить. Любишь – значит любишь. А если хорошо человеку, так и тебе от этого хорошо. Такие дела. Вроде и простой человек, но нам такую простоту не потянуть.

Вот и сейчас встал Семён у воды и смотрит на тихое течение. О чём думает? Если не позвать, он так долго простоять может. Может, мысль у него такая неспешная, как наша речка. Будто и нет в ней ни начала, ни конца. Может, в этом и смысл? Когда-то по детству мы и сами посмеивались над ним, а сейчас вдруг это стало выглядеть чем-то мелким, постыдным даже. Вот стоит человек и стоит себе на одном и том же, а мы метались всю жизнь. Ну, заработать пытались, устроиться. Так и ему вроде неплохо платят на его работе, ценят. Так кто счастливее? А разве бывает так, что кто-то счастливей, если никто не счастлив сполна? Стоило ли бурлить? Долго течёт река, медленно. Непонятно всё.

Сёму трудно удивить. Вроде простак, а в такие случаи попадал… Лет пять назад к нему в дом вломился какой-то раненый преступник. Часа через полтора и омон подтянулся – как-то вычислили местонахождение. Вокруг дома оцепление, мигалки, прожекторы… Орут в громкоговоритель… Целый комитет организовали по вызволению предполагаемых заложников. А Сёма, оказывается, беседовал с ним всю ночь, пока тот не умер от ран, а потом уж пригласил посетителей. Просто, говорит, человек выговориться хотел, зачем стрельбу устраивать? И о чём, спрашиваю, говорили? О всяком – родители, кражи, тюрьмы, пересылки – плохая жизнь была… Но оттого всё, что он не нужен был всю жизнь никому – ни когда родился, ни когда взрослым стал. В жизни его никто даже не выслушал ни разу. А если бы он кому-то был нужен, разве жил бы так? Оказывается, много сейчас лишних людей. О том и болтали всю ночь. Сёма ему про армию, про работу, про детство даже… Весёлое детство, добрая мама, слепая своей любовью, потом обычная жизнь – ничего особенного, но и ничего плохого. Значит, не сказал ему ничего Семён. Ведь с каждым всякое бывало, а уж про Сёму – что говорить... Как-то лежал семь дней избитый в лесопосадке перед посёлком, пока не нашли случайно. Было, что в тайге терялся, уж не думали, что вернётся. Ну, с этого ему не убавилось, он со зверьём всю жизнь хорошо ладит – раз, помню, змею не побоялся врачевать, доставал ей ветку из глаза. Так вот я думаю: может, со зверьми ему и милее было, чем с нами, ровесниками? Мы-то его тоже особо не жалели. Думали, не понимает. Обидим, так он уйдёт на речку и стоит там столбом. Вот тебе и обычная жизнь…