Даже так, имея возможность рассмотреть только спину и затылок, я его узнала.

Мне ясно вспомнились слова о контроле. Я посмотрела на императора — он довольно улыбался. Всё это время он выжидал — и наконец, нашёл. Я представила, что Ли повесят на ту крестовину, как пленника, а меня заставят смотреть. Уже тогда я не могла этого допустить.

Поэтому я улыбнулась как можно безмятежнее и легкомысленно спросила:

— Зачем мне ещё один телохранитель? У меня уже есть с десяток.

Император кивнул, будто признал этот жалкий аргумент. Потом улыбнулся шире, а у меня снова кольнуло сердце — как всегда в последние дни.

— Допустим. Но этот будет с тобой и днём, и ночью. Везде. Я волнуюсь за тебя, Ичи. Твоей драгоценной жизни слишком часто угрожает опасность. Прошу, позволь тебя защитить.

Это было так фальшиво, что я чуть не воскликнула: «Если хотите меня защитить, прекратите поощрять канцлера!»

Как я хотела домой тогда — в настоящий дом, в настоящее тело. Как я вообще здесь оказалась, это же огромная ошибка!

— От императорских подарков не отказываются, — напомнил «папа». — Ты забыл, Ичи?

Я закрыла глаза и тихо сказала:

— Благодарю, государь, ваша милость безгранична.

Стандартная формула благородности.

Император в ответ благосклонно кивнул, потом взглянул на Ли. Холодно приказал:

— Ты. Повинуйся моему сыну.

— Повинуюсь, государь, — отозвался Ли, не поднимаясь. Его голос заставил меня вздрогнуть.

Император хмыкнул, перевёл взгляд на меня.

— Ичи, он твой.

Я поклонилась. А когда выпрямилась, «папа» уже ушёл. Спектакль закончился.

Но шоу продолжалось.

Мой новый телохранитель по-прежнему лежал лицом в песок, и с ним нужно было что-то делать. У меня болела голова и шалило сердце. Я снова стиснула золотые перила, чуть не вывернув запястья.

Сладко пел соловей. Внезапный порыв ветра вскружил слои шёлка на мне, дёрнул чёрную повязку в волосах Ли, спутал пряди.

Я должна была приказать ему подняться. Так отстранённо, как можно. Сдать его на руки евнухам, пусть делают, что нужно — оформляют в дворцовой канцелярии, переодевают, кормят… Я принц, мне не нужно задумываться о таких вещах.

Я должна не замечать его, забыть — чтобы император решил: я передумала. Извращённая блажь принца прошла. Так было бы правильно.

Но я погибала от одиночества. Мне до крика хотелось, чтобы рядом был кто-то если не верный и родной, то хотя бы не противный. Кто-то, кто разговаривал бы со мной. Кто-то, кто не склонял передо мной головы.

Глупо было ждать это от человека, сейчас лежащего передо мной ниц. Но моё сердце уже тогда неровно билось из-за него (впрочем, у принца оно неровно бьётся всегда, чёртов задохлик).

Короче, я сделала ещё одну глупость — не отпустила его. И ничуть с тех пор не раскаиваюсь.

Я встала рядом с ним на колени, наклонилась и попросила:

— Посмотри на меня.

Медленно — он поднял голову. Глаза его расширились: наследный принц стоял перед ним на коленях.

А я радовалась, что спрятала руки за спиной — они дрожали. Потому что Ли был красив — не слащавой, девичей красотой принца и не высокомерной, экстравагантной — императора, рокового мужчины (наложницы, наверное, повизгивая, в постель к нему прыгают). Красота Ли была мужественной, правильной — с такого, как он, обязательно вырезали бы статую. Например, Давида (будь Давид азиатом). Но статуи здесь не вырезали — по крайней мере я ни одной ещё не видела. И взгляд Ли из удивлённого превратился в изумлённый, а потом остекленел — как у всех слуг, с которыми я ненароком встречалась глазами.

Закатное солнце облило нас сочной алой краской, словно на картине высветило. Ветер унялся, наступила мёртвая вечерняя тишина. Даже соловей замолчал.

— Император назначил тебя моим телохранителем, — сказала я в этой тишине. — Его решение трудно оспорить, но всё же… Ты хочешь мне служить? — Дурацкий вопрос, но я должна была узнать, как это было: император ему приказал, и это не обсуждалось, или Ли хотя бы денег пообещали. — Если у посла тебе было лучше… Я никогда не интересовался, сколько платят моим телохранителям… Что?

Его взгляд стал до крайности изумлённым, когда я заговорила об оплате. Словно я такую несусветную чушь несла, что лепет младенца разумнее.

— Господин, — голос его звучал ровно, а я снова вздрогнула, услышав его. — Ваши телохранители рабы. Рабам не платят. Их покупают.

Я откинулась на пятки. Ого… Я почему-то думала, что рабство — это в Риме, Греции, а это всё и близко не Рим с Грецией.

— Ты тоже раб?

— Да, господин.

— И император тебя купил?

— Да, господин.