Ты рискуешь, тебя могут предать — предать забвению. Ах, эта упоительная леди! Леди Забвение слишком добра, весьма благосклонна, в прелестном уюте всегда полны бокалы, полны для всех. Напиток приятен, почти не ядовит. Я ничего не могу и не хочу предложить супротив ее велений и нрава. Я спешу предупредить о лишнем глотке. Увы, это не смертельно. Легкая эйфория — необходимый переход в наших забавах, но существуют правила, а, значит, нарушение оных неизбежно. И самое милое, сплутовав, вернуться и пригубить вина упомянутой леди, но только пригубить. Пока есть еще некий ориентир — время (не удивляйтесь). Пока новая точка отсчета — при неоконченной игре — не вклинивается в предыдущие, а те, в свою очередь, во все последующие и параллельно последовательные и прочие, - есть от чего сойти с круга. Учтите, это происходит независимо от вашего желания и действительно удачных сюжетов. Да-да, именно об этом к вам, извините, в ваши сны посылаются ангелы — предупредить о последней капле, стирающей все прежние цвета. Остается белый, только белый.

40. Исповедь ненужного

Бывает ли четвертое измерение?.. Нет? Почему нет, если в нем нахожусь я? Может ли небо быть другим, если Земля все еще крутится?.. Да? Нет? Но я вижу чужое небо. Думаете, время остановилось? Возможно. Какого цвета кровь? Я знаю, что не голубая, но совпадает резус и группа, а я чувствую несовместимость. Исход один. Легко отторгается чужое, а родное мучительно долго — весь краткий век. Неприемлемость. Иллюзии уходят в бесконечность. Шальные сны. Где бред и что явь? Нетерпимость или гордыня? Или ностальгия о беспечности руссейшей? «Скажите, леди Неизбежность, это проходит?»

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Амэн, — звучит с акцентом, как вчера, сегодня, завтра и… Всегда?!

Служба. Свечи. Молитва. Неужели навсегда? Церковь православная, русская — для затерявшихся душ. Вернуться на круги своя? Зачем?

— Смирись, покайся, здесь ты еще сможешь что-то… — вздохнул бог Случай, вспоминая великое бегство народов от своей доли.

Каждому своя траектория падения. Манящее ядовитое ощущение полета, необходимое как жизнь и смерть, — быстротечное падение в пропасть. И так очевидна неизбежность гениальных мыслей, но жаль, не успеваем изречь. Не всем даны крылья — остановиться, очнуться, стряхнуть наваждение реальности как сон. Но нет сна. Свет фар разбрасывает по голым стенам и телам пляшущие тени ветвей. И пока в них путается покинутый мир, смутный рассвет гасит кадры великой разлуки.

Всенощные бдения с первого дня изгнания. Истлели сигаретой могучие силы. Никнут плечи, леденеют руки, перо застывает, вязнет. Бледнеют инеем покрытые стволы сосен, занесенные снегом дороги, лица… Тетива натягивается, тоска взвивается безжалостной стрелой. Кто-то услышит, как звякнет застекленная тишина.

Я вернусь. Я вернусь в ледяном феврале из уюта чужой зимы.

41. На островах

Неотступная свита рассеялась в онемевшем облаке. Туман. Безграничный туман океана, покрытого остывшим пеплом, скрывает последствия планетарной катастрофы. Очень мило, что обитатели ангара пустились путешествовать волею Факира. Ни шепота волн, ни травки — немилосердная почва. Тишина, покой. И только?

Подбородок упрямо упирается в острую коленку. Меланхолично с ладони на ладонь пересыпаются камушки, вобравшие затаенный огонь, — с ладони на ладонь. Угасающий свет теряется сквозь рассеянные пальцы. Алмазы, обласканные волной и веками, впиваются в смуглую кожу. Алфея, не желая сменить позу, набирает новую пригоршню и слушает шорох воды, поглотившей бесполезный град, некогда сводивший с ума смертных. Болезненная тяжесть украшений и более ничего — никаких других воспоминаний, мадам Необходимость.

— Боже, как нелепо, пусть не бессмысленно, но грустно распорядились мы своим предназначением, — вздыхают герои последнего романа, осуждая соперников, выбывших из их круга.

— О, как я устал от вас, бессонные мои, — вздыхает Автор, предвидевший исход.

Ничего не удалось изменить ни в подлунном мире, ни в заточении ангара, ни здесь. Предвидение, оказывается, не спасает от судьбы. Алфея склоняет голову на плечо, раскрыв пустые ладони.

— Не печалуйся, Странник. Ты забыл мое имя?

— Потому что не знал. Кто же ты?
– Автор прилег рядом, закрыв глаза.

— В конце тринадцатого века — Анна. Это было в Праге. Мне, пожалуй, лет пятнадцать. Я замужем за Флэком. Он стар, его пивоварня процветает. А ты — бедный художник. Я задумала витраж для залы. Флэк согласен, так уж повелось. На твоей мозаике, просвеченной солнцем, я затмила королеву. Вдохновение, взбесившее толпу. Мы верили, что красота всесильна, что можно остановить чернь. Но оттесненная толпой, я не могла спасти тебя и навсегда покинула тот край, более не сближаясь с художниками. Лишь спустя семь веков, я посетила пивную «У Флэку». Путаясь в нескольких языках, я с опаской оглядывалась на узкие окна, на то, что сохранилось. Только венок из незабудок.

– Не думаю, что мы расстались навсегда. Так не бывает.

– Ты стал поэтом. Дивные сонеты сводили с ума ревнивых поклонниц.

– Поэтов, как и художников, карают изгнанием, награждают бессмертием, а посмертное признание случается чаще, чем хотелось бы.

– Метаморфозы утомляют, не так ли, милый? Но ты, неунывающий Странник, перешагиваешь Рубикон и возвращаешься — Игрок и Плут.

– Сумасшедший игрок, проигравший там, где фортуна не размыкает объятий.

– Ты так часто менял обличья, что я взяла роль музы — непрошеной ночной феи.