Он оставляет ее, начиная сборы. Ну, хоть бы ящики стола не были тронуты: особо ценные реликвии, атрибуты власти. С этим она уж точно не расстанется. Но вот рукописи, единственные экземпляры так некстати разбросаны. «Оно и к лучшему, — заметил учтиво Факир, явившийся на помощь, — не волнуйтесь, юноша, свита позаботится обо всем на свете». От неожиданности он замер и забыл, что на «юношу», обычно, реагировал неприязненно. Конечно, она рассказывала о них, но он не до конца верил в подобное существование, а посему отважился на просьбу.

— Ма… Я не могу убедить ее — покинуть сей коммунальный уют. Она не возвращается, отмалчивается или, может быть, поздно? Можно Хранителя пригласить — Ангела?

Скрывая любопытство, он искоса посматривает на блистательное общество, непонятно как умещающееся в тринадцати метровой норке поэтического убежища ма. Он уже не пытается прикрывать резные двери: прибывающие леди в пышных нарядах свободно шуршат кружевами по серому паркету, ничуть не мешая друг другу, занимаются срочными делами. Он возвращается к ма с надеждой, что она не омрачит праздник единственному сыну, согласится на научное заточение в ангар, когда все готово, все счета подписаны. В распоряжении приглянувшийся ей особняк, устроенный по ее проекту. Если она не передумает, то сын свободен и может лететь на новую планету вместе с Ксаной.

— Мам, там потрясающая библиотека, ты не будешь скучать, - последнее он произнес в слишком утвердительном тоне и поправился: — Я же знаю, что ты не умеешь скучать. Мы еще встретимся на изумрудной планете, как только обживем ее, изучим, освоим.
– Сын увлеченно и долго говорит о новой эре, наступающей на человечество, где все будет целесообразно, гармонично, красиво и вечно.

Будущее? Как он похож на графа, так и не уяснившего, что время попросту не существует. Он также охвачен эйфорией усовершенствования мира, словно они имели на это право или, хотя бы, маломальское понимание таинства. Сын, как и возлюбленный, тут же забывает о ее присутствии. В порыве восторга сыночка так же мил и светел — как князь, воспитавший его. Да-да, все проходит, все возвращается, все воплощается, но как-то странно… все мысли, надежды, да-да, идеи.

— Успех несомненный, от души поздравляю, я верила, что… — Она поморщилась от неловкой пылкой благодарности, причиняющей резкую боль в сердце. «Господи, я не успела роман дописать, а сын уже вырос. Хватит кружить, отпусти на землю… Сыночка, конечно, по инструкциям (неужели верит, что она их будет читать?). Конечно, согласна (…на долгую разлуку)».

— Как ты мог подумать, что я испугаюсь одиночества? Помнишь, что ты мне говорил в детстве? — сказала она вслух.

— Я великий сына — воспитатель великих мам. Я забыл, ма. Я так давно стал взрослым, знаешь, нервы, совсем не было часа для тебя, чтобы помурлыкать с тобой под твои сказки. Единственное, что страшило меня в детстве, — вдруг ты состаришься, если я буду плохо учиться. Правда, смешно слышать это сейчас, уже прощаясь? Но ты всегда была немного отчужденной и, прости, удивительно непрактичной.

— Послушай, сыночка, все сбудется, все повторяется. Разлука? Рано или поздно — все проходит. И только жизнь вечна как любовь.

Сын элегантно принял ее локоток, они настроились на молчаливую прогулку. Свита давно растаяла, комната поблекла, притихла в ожидании неспешного последнего постукивания каблучков хозяйки: так-да… так-да-да. Не грусть, нет, но словно что-то не так, что-то главное забыто: не припомнить — не забыть. Но что? Она остановилась на пороге, прислушиваясь к себе. Что же, что? Неуловимая мелодия, ноктюрн забвения. Возможно, стены еще дышат ее присутствием, но не надо огорчаться. Она не вернется — это ясно. Она с закрытыми глазами помнит свой дом — зачем оглядываться, но вдруг кто-то позвонит. Алфея медлит на пороге и не выдерживает.

— Как странно, распахнуты двери в кладовку, рухлядь какая-то, бумаги… Вероятно, уже завтра начнется ремонт. У меня никогда не было стремянки, чтобы добраться до старинного верхнего замка, да и желания, если честно.

— Оно и к лучшему, — изумленно пробормотал сын, отстраненный легким жестом.

Он вытер испарину на лбу, наблюдая, как ма слетает по лестнице вприпрыжку, едва удерживаясь за предательски хрустнувшие перила на крутом повороте. Ей смешно! Она перепугала поднимавшуюся сопящую школьницу с бульдожкой и с булкой в руке. Алфея сидит на подоконнике, смеясь неудержимо, так заразительно, что даже собака, тявкнув, распустила слюни, осев в парадной. Выглянули соседки из квартиры под лестницей первого этажа и, прикрикнув на детей, проводили завистливым взглядом церемонную осанку ма, безразлично покидающую их, ведомая под руку важничающим сыном, как говорят, испытателем из «новых».

39. Запоздалые письма

— Ну вот, казалось бы, и вся история, приведшая нас в ангар, — подытожил Управитель.

— Кроме запоздалых писем Игрока, — уточнил Автор.

— Как хочет публика, можно продолжить чтение, если вам интересна исповедь, — распорядился Хранитель.

Факир подмигнул публике, предлагая тянуть фанты. Гувернантка Судьба рассмеялась неприлично громко, едва не выдав хитрость Управителя. Действительно, пусть гости позабавятся мнимой свободой выбора ролей.

В этой игре есть несколько сумасшедших. И если «ничто не вечно», так знайте, ничто, кроме декораций и этих ролей. Вы рискуете остаться вне игры. Утром вы не вспомните сон, растопленный в бокале ослепительным солнцем, только смутные ощущения на обманчиво-белой стене, где вы уже заприметили — возжелали новый эскиз. Он превосходен, как и его исполнители. Вас позабавит вдохновением вечность, слегка утомив. И вот, уже подсыхает изумительная роспись, и ликование понятно. Но проступающие контуры былого убивают не только будущее признание. Помните, это ваша ошибка. Ты не веришь, даже во сне — не веришь. Думаешь, милейшая леди не может быть столь жестокой. И ты скажешь, что бог Случай не очень умен в своих шутках, зная, что Судьба — всего лишь гувернантка для обычного гения.