Бабулька не торопилась опускать ружьё, хотя стрелять эта старая железяка могла, в лучшем случае, лет сто назад. Она повернулась на голос и теперь у неё на мушке был начальник охраны.

– Эт-та что?… – перешла она на пронзительный визг, разглядев свою лучшую несушку в черно-белой пасти.

– Это ваш подарок, – Кентавр устало стер пот и перья с лица, подходя с собакой к крыльцу.

Умница Багира аккуратно положила свой трофей на верхнюю ступеньку, тявкнула и радостно завиляла хвостом: "Ну, давайте, хвалите меня!"

Бабка резко опустила ружье вниз, с размаху приложив приклад к мозоли на большом пальце ноги, и охнула от боли. Потом она недоуменно поморгала и наклонилась над перекушенной пополам курицей.

– Константин Сергеич!… – тревожным шёпотом позвала она, поднимая на него непонимающие глаза, когда убедилась, что зрение ее не обманывает. – А что это?…

– Давайте, рассказывайте Валентине Михайловне, что ЭТО, – повернулся Кентавр к толстяку, который, как и Катя, продолжал стоять с поднятыми руками.

Начальник охраны отступил в сторону и принялся отряхивать мусор с одежды, всем своим видом показывая, что больше в этом безобразии не участвует.

Толстяк опустил руки, одернул пальто и нахально заявил, обращаясь к Кентавру:

– Я всё объясню. Только про курятник объясняйте сами, потому что меня там не было.

– Я? – изумился начальник охраны и хотел что-то добавить, но сдержался.

Он стряхнул еще несколько перьев со своего свитера и едва слышно усмехнулся:

– Ну-ну…

Усмешка эта не предвещала Петру Антоновичу ничего хорошего, но тот ее даже не заметил.

Он бодро шагнул вперед, откашлялся и принял важный вид.

– Уважаемая Валентина Михайловна! – торжественно обратился он к старушке, сняв шляпу, но тут же перешел на озабоченный тон. – Вы ведь Смирнитская, Валентина Михайловна?

– И шо? – подозрительно сощурилась бабка.

– А то, – обрадовался Пётр Антонович. – Что у вас есть сестра, Анна Михайловна!

– И шо? – сурово повторила она. В голосе её появились новые нотки.

– А я – её сын. Зотов, Пётр Антонович, – толстячок весь лучился восторгом.

– Ну и шо? – старушкины брови грозно съехались к переносице, лицо помрачнело.

– Как же? – удивленно-радостно воздел ладони к небу племянник. – Я вас разыскал!

Бабка снова подняла ружьё и направила дуло прямо на пухлый живот Зотова.

– Нету у меня никакой сестры, ясно? – грозно рявкнула Валентина Михайловна.

– Как же так?… – растерянно забормотал Зотов. – Не может быть… Подождите! Вас было три сестры. Старшая, Раиса, умерла в молодости, вы – средняя, а моя мама – младшая. Вы жили на улице Ленина сто сорок два, квартира тридцать четыре… Вашу бывшую соседку зовут Мадина Турсуновна…

Начальник охраны и Катя, которая потихоньку переместилась за его спину, внимательно наблюдали за происходящим. Багира по-хозяйски плюхнулась рядом с ними на клумбу, сломав несколько тюльпанов, и довольно жмурилась на солнышке.

– Нету у меня сестры! Ты понял? – повторила бабуся, зловеще понизив голос.

Потом она медленно спустилась с крыльца и подошла к несчастному племяннику, не сводившему испуганного взгляда с ружья.

– Тогда я… Наверное, ошибся… Прошу меня извинить… – лепетал тот, отступая назад.

Катя бросила быстрый взгляд на Кентавра, и по его лицу поняла, что сейчас горе-родственнику придется несладко. Начальник охраны уже приготовился выступить вперед и скрутить непрошеного гостя, но в этот момент Багире надоело лежать на траве. Она резво поднялась на все четыре лапы и громко гавкнула, требуя заслуженной похвалы за пойманную курицу.

Валентина Михайловна остановилась, перевела взгляд на собаку и опустила ружье.

– Гав! – радостно повторила Багира, виляя хвостом.

Бабка бросила мрачный взгляд на растерзанную птицу на крыльце, поломанные цветы и опять повернулась к Петру Антоновичу.

– Ты собаку привез? – она обвиняюще ткнула пальцем в его грудь.

– Я-яя… – заикаясь, признался тот.

Старушка обошла племянника по кругу, придирчиво его разглядывая. Пётр Антонович нервно облизывал губы и безжалостно мял в руках свою шляпу.

– Твоя? – кивнула в сторону Багиры Валентина Михайловна, останавливаясь напротив толстячка и сердито буравя его глазами.

– Собака? Моя, – быстро согласился он, но тут же поправился: – То есть ваша.

– Моя? – брови бабульки изумленно взлетели вверх.