– Одно из свойств человека – не замечать знаков и подсказок плохих событий. Всем хочется верить только в хорошие известия. Отсюда беспечность, – с вымученной усмешкой ответила Инна. – Знаешь, я после третьей серии химий… как с креста снятая была. Когда пришла в себя, мне казалось, что я чувствовала боль на молекулярном уровне. Я с беспощадной отчетливостью, с запредельной ясностью ощущала состояние неустойчивого, ненадежного равновесия на грани между жизнью и смертью. Будто они в сговоре… или-или. Но оставалась в душе неподотчетная мозгу крошечная вера, что это еще не конец, потому что не готова я была сыграть в ящик. (Можно подумать, что я теперь готова.)

Да, получила я очередную порцию страданий. Сердце кричало от страха. И я, как в детстве, вместо молитвы пыталась шептать стихи. Ты помнишь, они никогда мне не давались. И голос сам собой вдруг срывался на сдавленный, придушённый стон. Сознание уплывало, картины перед глазами смазывались, путались. Здравый смысл уже не мог бороться с остервенелым, болезненным воображением и часто не справлялся с ускользающим смыслом моих размышлений. И прочие напасти… Опять казалось, что всего ничего осталось, эпилог. Спятить можно.

Мысли то ходили по кругу, то крутились на месте с большой скоростью. Сознание не регистрировало и не оценивало происходящее. Иногда случались моменты равнодушной к себе жалости, мол, опостылело всё, кончай, судьба, тянуть волынку и – не поминайте лихом. И «упокойся милый прах до радостного утра». Карамзин верил в загробное существование.

– Не притягивай к себе потусторонние силы, не накликай на свою голову лишних бед.

– Суеверие? Лена, ты ли это? В средние века разум ушел в подполье и наступило время мракобесия, застоя и нужды. Разум еле оттуда выцарапали уже только в восемнадцатом, а ты его опять… – пошутила Инна.

– После онкологии, знаешь ли… Я, видно, тоже слабый человек перед ликом смерти.

– А, пропади оно все пропадом!

«Инна далеко не суицидный человек. Судьба часто загоняла её в угол, но жажда жизни всегда перебарывала в ней депрессивные состояния, – успокоила себя Лена. – …Хотя всякое самоубийство – загадка души. Маяковский боялся старости. И Хемингуэй с ней не справился. Из-за болезни глаз не мог писать и застрелился. Для него самоубийство – протест против несправедливости жизни, против невозможности оставаться молодым, способным творить, жить ярко, наполнено. Но это одна из версий. Толстой смог приспособить свою жизнь к своему возрасту. Хемингуэю не хватало толстовства? А для Инны сама мысль о самоубийстве кажется кощунственной».

– Не торопись сводить счеты с жизнью. «Не стоит ли помедлить на пороге?» А вдруг повезет вопреки диагнозам врачей, наперекор судьбе? Тебе нужны положительные эмоции. Я в свое время ими поднялась.

– Что-то возможно, что-то вероятно, – задумчиво проговорила Инна.

– Всё в нашей жизни неоднозначно и неочевидно. Могут явиться неведомые новообретённые силы. Человек может многое вытерпеть, если поймет, что другого выхода у него нет. Не спеши туда, где спросят у врат: «Была ли ты счастлива в жизни земной?» Может, счастья тебе ещё не додали и оно ждет за ближайшим углом. Ты в себе ещё иногда чувствуешь какой-то нераскрытый потенциал?

– Торопиться некуда, когда перед тобой вечность. Вот и задумываешься о неизбежности с нами происходящего, с христианской убежденностью начинаешь размышлять о предначертанности судьбы, а из тумана памяти отчетливо проступает лицо конкретного губителя… волей случая или рукой проведения направленного на то, чтобы сделать кого-то несчастным, – пробормотала Инна.

По полу потянуло холодом. Лена кое-как встала, плотно притворила форточку и прижала ее шпингалетом. Посмотрела бездумно и устало в непроглядную ночь и тяжело вздохнула. Ей на какой-то миг захотелось сделаться маленьким желторотым пушистым цыпленком под крылом уютной мамы-наседки. Она прижалась лбом к холодному стеклу и будто на какое-то время потеряла чувствительность.

– …Это в детстве по недомыслию ни о чем подолгу не задумываешься. Одни пустяки и глупости в голове. Я не догадывалась, что мои заскоки ещё кого-то, кроме меня, могли больно касаться. А тебе ещё в раннем детстве была ненавистна мысль подвести кого-то, обидеть. И это качество – на всю жизнь. К чему теперь вдаваться в подробности прошлого, если вот-вот разверзнутся небеса или… вскроется лоно ада? Пути назад нет. Отшумело, отлетело детство… юность, а теперь и вся жизнь. В некоторых вещах мы не властны над собой. И что тут юлить и выгадывать? Перевалила я за хребет, разделяющий царство живых и мертвых. Это уже верная смерть… На обе лопатки положила меня болезнь. Не идет она из головы. Давит груз не совсем удачно прожитых лет. Он стал невыносимо тяжел. Конец неминуем… – с болезненной судорогой в горле произнесла Инна.

Испуганная настойчивостью её горького тона, Лена сказала ласково и убедительно:

– Не будь слишком строга к себе. Хорошая у тебя была жизнь, яркая, наполненная.

– Еле шевелюсь, я вроде обмусоленного и обкусанного червяка на крючке ленивого рыбака. Это мой последний крестный ход. Пора на прикол. Пора познавать «загадочный союз Земли и Неба». А лекарства – они всего лишь отсрочка на короткое время. Это дни, украденные у смерти, дары врачей для того, чтобы еще чуть-чуть просуществовать, правда, под толстым слоем непонимания, неосознания, будто запорошенной, завеянной то холодным арктическим снегом, то горячим песком пустыни. А за ними опять следуют неуверенность и ужас, не причиняющие боль никому, кроме меня, – бесцветно и вяло завершила свою мысль Инна. Голос её пресёкся. Потом снова окреп: