– Говори, что хотела сказать, – нетерпеливо бросил сверху Харальд.

– Я… – Асвейг хрипло выдохнула, выплюнула кровавый сгусток. – Я хочу объяснить. Меня тоже покусали крысы, дротнинг. Это колдовство – но не мое. Кто-то хотел навредить мне, вот и... сначала убили мою мать,теперь хотят убить меня...

– Врешь, - спокойно сказал Харальд над головой у Забавы.

И она, не удержавшись, вскинула голову. Быстро посмотрела на мужа. Лицо его закрывали тени, глаза горели из сумрака двумя серебряными камушками – ровно, ярко.

– Это правда, – немного невнятно прохрипела Асвейг, не сводя с Забавы загнанного взгляда. – Кто-то наслал крыс, чтобы они покусали всех женщин… и вы заподозрили нас с сестрой. Но целью была не ты, дротнинг – а я. Моя мать видела вещие сны. Я тоже видела сон, в котором Ёрмунгардсон победил всех своих врагов. Поэтому мой отец приплыл сюда – чтобы встать на сторону победителей. Но у меня могут быть и другие сны. Кто-то не хочет, чтобы я о них рассказала…

– Кто?
– коротко спросила Забава.

Асвейг болезненно скривилась. Пробормотала:

– Жрецы из Упсалы. Они не любят женщин, которые видят то… тo, что будет. То, что случится. Им самим не дано…

– А что ж на тебя этих крыс раньше не наслали?
– спросила Забава.

И голос её прозвучал уже строже.

– Сон про победу твоего мужа был моим первым вещим сном, - хрипло проговорила Асвейг. – Потом отец увез меня сюда. Но люди слышали, как я рассказывала отцу про сон… и пошли слухи. Пощади, дротнинг. Моей смерти хотят в Упсале! теперь и твой муж. Но это не я…

На мгновенье в опочивальне установилась тишина. Харальд с Кейлевом молчали.

Они не верят, поняла Забава. Просто терпеливо ждут, когда она устанет задавать вопросы – и уйдет.

если свейг не врет, подумала она вдруг. Если у неё действительно был вещий сон? И ведь дочек Гунира тоже покусали крысы. Кейлев сам объявил об этом, как только пришел в главный дом, по приказу Харальда.

Забава судорожно вздохнула. Спертый воздух в опочивальне пах кровью, светильники, горевшие на полках, бросали на все неверные тени. Окровавленный подбородок свейг мелко дрожал – а может, ей это только казалось…

– Значит, ты знаешь, что крысы – это колдовство, - проговорила Забава, не сводя глаз с дочки Гунира. – И тебе известно, что жрецы хотят тебе навредить, даже убить – вот и послали крыс. Так что это за колдовство, Асвейг? Откуда ты о нем знаешь? И что будет с теми, кого покусали крысы? Мы все умрем?

Глаза свейг на долю мгновенья сузились, взгляд метнулся к Харальду. Окровавленные губы дрогнули, приоткрыв зубы, усаженные по деснам багрoвыми сгустками.

Но следом дочка Гунира снова посмотрела на Забаву. И снова с мольбой.

– Говорят, жрецы Одина понимают язык зверей. Как… как дин. Если крысы покусали людей,то натравить их могли только они. Это их след… наверно, мы все умрем. Они не могут оставить меня в живых. Это все, что я не знаю!

Харальд, стоявший рядом, коротко, приглушенно xмыкнул. Кейлев безмолвствовал.

Забава снова вздохнула. Подумала с горечью – что-тo тут нe то. Уж больно похоже на то, что Асвейг тянет время. Наверно, испугалась, что Бреггу вынесут из опочивальни, и Харальд, оставшись с ней наедине, опять примется пытать.

Младшая дочка Гунира что-то знает, это ясно. Но о главном – что за колдовство, что будет с укушенными – говорить не хочет. Вместо этого рассказывает то об одном,то о другом. Вещие сны, жрецы Одина, говорящие на языке зверей…

Округлость живота внезапно показалась Забаве тяжелой.

И я тоже только время зря тяну, как-то отстраненно, холодно мелькнуло у неё.

отела что-то узнать – да не вышло. Хотела девок пожалеть – да не судьба. Асвейг правды не говорит, а узнать, что грозит ребенку, нужно…

И пугливо прошла в уме мысль – значит, пытки?

Асвейг не зря такую лютую боль терпит, молча ответила себе Забава. й смерть от колдовства не грозит, иначе рассказала бы все, что знает. Зачем скрытничать, если все одно помирать?

вот если умереть должен кто-то другой, да еще – жена Харальда…

Тогда Асвейг надо молчать. Потому что Харальд, узнав все, казнит её страшной смертью.

Если меня ждет смерть, подумала Забава,то я и ребеночка унесу с сoбой в могилу. За себя и то простить нелегко. А за нерожденное дитя как простишь?