Та слово только этого и ждала – поймала его взгляд, потупилась, трепетно вздохнув. На тарелке перед ней одиноко лежал ломтик сыра и сладкий хлебец с брусникой.

Ну прямо как Сванхильд в прежние времена, насмешливо подумал Харальд. Кажется, девка поняла, что рассказывать ему о его же доблести бесполезно…

– Конунг аральд, - вдруг тихо сказала Асвейг. – Я забыла свой нож в опочивальне, где нас поселили. Не одолжишь ненадолго свoй кинжал?

Ну верткая, весело изумился Харальд. И заявил, развлекаясь почти в открытую:

– А чем тебя не устраивает отцовский клинок, Гунирсдоттир? Я вон вижу в руках у конунга Гунира добрый кинжал. Почему не попросишь у него?

Сванхильд, вряд ли уловившая слова Асвейг сквозь шум, стоявший в зале, сказанное им точно не пропустила мимо ушей. Но не издала ни звука. Сидела рядом тихо, мышкой…

Гунир быстро глянул – и подал дочери свой кинжал. Та потянулась, завозилась, отрезая ломтик от мясного оковалка. Клинок подрагивал, в движениях Асвейг была скованность – которая Харальду показалась слегка наигранной.

Похоже, брезгливо подумал вдруг он, что девке велели костьми лечь – но завлечь Ёрмунгардсона. А еще похоже, что гости знают о том, как смущалась Сванхильд на его пирах совсем недавно. Какой неуверенной была, почти испуганной…

Скорей всего, решил Харальд, Гунир по пути сюда заглянул в одну из деревушек на берегу. Люди из окрестных селений, сыновья которых служили в его хирдах, могли многое рассказать о Сванхильд. То, как девчонка смущалась прежде, не заметил бы только слепой…

Но Сванхильд – та, прежняя, которой свейг пыталась подражать – не попросила бы нож у чуого мужика. Скорее просидела бы до конца пира, так и не притронувшись к мясу, молчком.

Он повернулся к жене – девчонка смотрела напряженно, синие глаза были широко распахнуты. Подмигнул, бросил громко:

– Что-то я перепил твоего эля, дротниг. Не отведешь меня на двор – дыхнуть воздуха?

За его спиной тут же отозвался Гунир:

– Эль у тебя у тебя и впрямь крепкий, конунг Харальд. Хороший, зимний… сразу видно – добрая хозяйка его варила!

И этот вертится угрем в воде, подумал он, поднимаясь с места. Интересно, как Гунир заговорит к концу пира.

А потом Харальд двинул носком сапога по ножке стула Сванхильд, уже привставшей. Сказал громко:

– Свальд, присмотри за тем, что творится в зале, пока я не вернусь.

Брат, отвернувшись от Брегги, заявил:

– Как скажешь, Харальд.

На скулах у него по-прежнему пробивались пятна румянца, но лицо сейчас было спокойным. Даже желваки вокруг рта больше не выпирали.

Когда Харальд предложил выйти, Забава обрадовалась. Глянула на него с благодарностью.

И спросить хотелось многое… и, по правде говоря, хотелось уже выйти по нужде. Когда в тягости, на пиру долго не посидишь. Пусть она после каждой здравницы делала самое большее пару глотков – нo тут глоток, там глоток, так и набирается.

Можно было, конечно, самой подняться да выйти. Но Забава все думала о том, что скажет Гунир после её ухода. И Асвейг эта, сидевшая рядом с Харальдом…

Забава вслед за мужем спустилась с возвышения. А проходя мимо Нежданы, глянула на её с жалостью.

Та в ответ вдруг улыбнулась. И Забава подивилась той силе, что была у девки. Улыбаться после того, как мужик, с которым та всю зиму прожила, как с мужем, прокричал здравницу за другую – и за скорую свадьбу с ней…

Да ещё подаренными браслетами в неё швырнул, со злостью. Только Неждана даже не вскрикнула.

Я бы так не смогла, с легкой грустью подумала Забава, уже накидывая на плечи плащ.

Харальд, как только они вышли из зала, поймал её ладонь. Бросил паре воинов из её охраны, поджидавших за дверью:

– Перекусите пока. Только на эль не налегайте.

И потянул её к тропке,идущей вдоль стены главного дома, к хозяйской половине.

Перед дверью зала для пиров уже стояли те, кто выскочил наружу, чтобы остудить голову – или поговорить по-свойски после неосторожного слова. При их говорить с аральдом Забава не захотела. Решила, что с вопросами лучше погодить. Так и шла молча до самой опочивальни.