Одрин схватился за второй пузырек.

— Триллве, не вздумай, ты ранена! Я тебя запру! Дай сюда!

Уж кто бы говорил! Беловолосое недоразумение с пробитым черепом. Я подмигнула Любу и отдала жениху кинжал. Пузырек выпал из руки Одрина, расплескивая содержимое. Сингард возмущенно каркнул. Талька отодвинулась.

— Я сейчас приберу! — Люб принялся вытирать зеленую лужу полотенцем. Ох, и огребет он от Виолет.

Мадре смотрел на кинжал, как на привидение. До половины вытянул из ножен.

— Откуда он у тебя?

— У Торуса отняла. Не могу я безоружной ходить, мое все пропало. Может, надо было его Сианну отдать? Прости, не сообразила.

Я глубоко вздохнула.

— Торус — это который сын Исы; который Тальку бил, да? — конопатый выпустил полотенце и сжал кулаки.

— Это кинжал Тавви, матери Сианна.

Меня охватило жгучее желание провалиться сквозь землю.

— Я подарил его ей в день свадьбы, и Тавви с ним практически не расставалась. Даже когда ушла… к другому, — говорил Одрин тихо. — А когда умерла — кинжала при ней не было. Откуда он мог оказаться у Торуса?

Сингард пожал тяжелым плечом:

— Перестаньте задавать риторические вопросы, князь. Вам надо поспать. А потом на трезвую голову и подумаете. Или поймаете Торуса и спросите. Или у госпожи эйп Леденваль, она под рукой и никуда пока не собирается, — мрачно завершил лекарь.

Бледное лицо Одрина обрело такое каменное выражение, которого я до сих пор на нем не видела.

— Люб, живо! Роха ко мне!

Мальчишка вскочил.

Сингард потряс тяжеленной головищей:

— Ну, князь, что вы еще такого задумали? Поглядите, девочка едва не падает, — он толстым пальцем указал на меня.

— Проводите ее в покои, Сингард.

— А если я не пойду?!

— На руках отнесу! — дедка разогнулся и закинул меня на плечо. — Ну, до чего же пациенты у меня упрямые!

Я, совсем забыв о ране, стукнула лекаря ногами, и, зайдясь от боли, тряпочкой повисла на нем, потеряв сознание.

Меня легонько похлопали по щекам, сбрызнули водой, а потом поднесли к носу что-то настолько вонючее, что я невольно чихнула и очнулась.

— Ну вот, я же говорил, ничего страшного, — пробасил Сингард у меня над головой. — Занимайтесь делом, князь, а я пригляжу за барышней. Надеюсь, она теперь будет осмотрительней. Это надо же так пинаться, — ворчал он, унося меня куда-то. — У меня там, где спина теряет благородное название, теперь сплошной синяк.

Я громко фыркнула, но дедка не обратил на это никакого внимания. Он принес меня в князевы покои, полные синевы и серебра, и задумчиво остановился перед монументальной кроватью на грифоньих лапах с позолоченными когтями. Я заметила их блеск сквозь приоткрытые ресницы.

— Нет, ну это надо же! Закинуть я тебя туда закину, — обратился лекарь ко мне, хотя я упорно не отзывалась, вися у него на руках. — Но я ж тебя знаю, ты упрямая, станешь слезать — еще что-нибудь переломаешь…

Он обогнул кровать и мягко опустил меня на шкуру снежного барса у очага. Подсунув скрученный кусок бересты, разжег сложенные в нем горкой дрова.

— Та-ак. К чему бы тебя привязать, чтобы не сбежала? А то Одрин мне голову оторвет.

— И поделом.

— И тебе меня ни капельки не жаль? — Сингард наклонил голову, взмахнув густой кучерявой гривой цвета темного золота. — О тебе же пекусь, глупышка.

Дедка мимолетно погладил мой живот. Я вдруг всхлипнула, уткнувшись в подушку из яркого атласа, валявшуюся на шкуре. Сингард с кряхтением опустился на корточки около меня, потрепал по еще влажным волосам:

— Ну тихо, тихо, деточка, сообразим что-нибудь.

И стал рыться в торбе, перебирая мешочки с травами и пузырьки.

Накапал что-то в толстостенный серебряный кубок, снятый с полки над очагом, разбавил водой. Поддержал меня под плечи:

— Давай-ка, пей.

Я послушно глотнула. И провалилась в запахи осеннего меда и лилий. Опять мне привиделось серое море, одетое плащом дождя. Я летела над ним, тяжело взмахивая синевато-черными крыльями. Тучи словно прижимали меня к пенистым гребням — ниже, ниже. Перья набрякли водой, а потом я опустилась — на лед, уже бескрылая. Но упрямо спешила в сторону берега, где меня ждал, высоко подняв над головой круглый фонарь, похожий на хищную птицу человек. Сперва я бежала, потом брела, потом лед не выдержал моей тяжести и в нескольких ярдах от берега треснул, брызнув пенистой водой. Я ухнула в разлом, вцепившись пальцами в закраину, раздирая их до крови, царапая лед ногтями. Мужчина шагнул вперед. Наклонился, заглянув в лицо. И несколько раз ударил каблуком мне по кистям. Перемешались осколки льда и кровь из раздробленных рук. Меня потянуло вниз, соленая вода заглушила крик. И вдруг стало тепло.

— Триллве, тише, не плачь. Плохой сон приснился? Не плачь, моя девочка…

Запах лилий стал сильнее. Крепкие руки прижали к себе, баюкая; отерли от слез щеки. Хрипловатый голос напел:

В свете разгоревшегося в камине пламени я видела точеный профиль, жесткие губы, упавшую на глаз белую прядь. И под колыбельную Одрина снова уснула, на этот раз без сновидений. Просыпаясь, я чувствовала спиной его тепло, тяжелую руку у себя под грудью и мягкое дыхание на затылке. Я осторожно высвободилась, села, подложив в огонь пару березовых полешек. Пригладила волосы. Жених спал, глубоко и ровно дыша и счастливо улыбаясь во сне. Я любовалась им какое-то время, а после встала. Смутная мысль погнала меня из залитых предвечерним солнцем покоев сначала в коридор, а потом на внешнюю галерею и вниз по лестнице во внутренний двор Твиллега, в этот раз для разнообразия пустой. Прижавшись спиной к точеным балясинам деревянной лестницы, я обдумала зацепившую меня мысль с разных сторон, повертела, как вертят в детстве перед глазом цветное стеклышко, любуясь сквозь него на солнце, траву, деревья, удивляясь, насколько при этом меняется мир. Мысль была удивительно проста: Сябик — дружок Алиелора, похожий на мокрого ежика Себастьян Лери Морион — прячет что-то в конюшне под сеном, и я хочу это что-то оттуда забрать.