— Шанкар, — едва слышно прошептала я, чувствуя прохладный и гладкий камень особенного украшения в своих ладонях.

— Необычный медальон, — подметила вдруг Джита.

— Он светится и издает странную вибрацию.

Я не собиралась рассказывать шере про особенность этого медальона. Чревато. Чревато тем, что его у меня заберут, и единственная ниточка надежды порвётся, не успев даже натянуться. Но ответить что-то надо было. И в данном случае проще соврать.

— Он настроен на меня. Чувствовал, что я уже близко.

— Заговоренный? — ахнула Джита.

— На защиту, — брякнула я. Мне уже было все равно, что говорить, как говорить. Медальон в моих руках, ещё чуть-чуть, и я свяжусь по нему с Кишаном.

— Послушай, — сказала вдруг суренша. — Я благодарна тебе за детей, за это и сделала то, что пообещала… но у меня нехорошее предчувствие. Ты же не станешь делать ничего такого, что может навредить Хирану? Ведь если с ним что-нибудь случится, то и мне, и моим детям будет плохо, — Джита сделала шаг вперёд, а я шаг назад. Ракшас! Неужели догадалась? Поняла? Интересно — есть ли ещё подобные медальоны в Пантерии? Каришма, о чем я думаю?!

Суренша застыла на месте. Посмотрела на испуганную меня, качая головой. А потом резво направилась к выходу, бросив напоследок:

— Надеюсь, я не пожалею.

Выждав ещё минут десять, я подошла к двери и прислушалась. Тишина. Затем я залезла на кровать, прячась с головой под одеяло, и сделала так, как говорил Кишан: зажала медальон в руках, искренне попросила и прижала руки к груди.

Мне долго не отвечали. Минута, две, три… становилась страшно, жутко, безысходность накатывала истерикой…

— Алла? — услышала я наконец такой сладкий и уже родной голос, словно из ниоткуда. Словно у себя в голове. Истерика отпустила, но одинокая слеза все же скатилась по горячей щеке.

— Да, я… — только и смогла промолвить я.

— Слава Чаарити! Наконец-то ты ответила! — в голосе черныша радость. Которая сменилась переживанием: — Ты где была? Я пытался связаться, ты не отвечала… У тебя все в порядке?

— Кишан… Я в беде… Помоги мне…

Слова давались с трудом, меня начал бить лихорадочный озноб. А в голове крутились мысли: надо скорее покинуть этот ракшасов дворец! Надо.

Надо возвращаться…

"От края до края

Небо в огне сгорает,

И в нем исчезают

Все надежды и мечты.

Но ты засыпаешь,

И ангел к тебе слетает,

Смахнет твои слезы,

И во сне смеешься ты…"

(Ария "Потерянный рай")

Три года назад…

Не понимаю, что со мной. Кажется, должно быть больно. Осознаю это. Но не ощущаю. Не понимаю… Где я? Что со мной? Что происходит?

Вокруг темнота. Странно. Все странно: и мои ощущения, и этот мрак. Но… неполный. Я вижу очертания. Сначала размытые, а теперь более четкие. Вижу стены. Коридор. И где-то есть источник света. Должен быть.

Я иду, но этого не чувствую. Просто знаю, что иду. Стены словно шевелятся. Шаг, другой, медленно. Вдруг — яркий свет справа. Поворачиваюсь. Жмурюсь. Но не от неприятных ощущений, а скорее по инерции. Иду на свет. Узнаю, понимаю, где я. В бабушкиной квартире. Точнее в папиной, просто в ней несколько лет жила бабушка. Мамина мама. Вот такой был неофициальный обмен местожительствами, ведь мы всей семьей жили в бабушкиной.

Продолжаю идти, впереди кухня, где горит этот самый яркий, слегка голубоватый свет. Посередине кухни стол. А за столом…

— Папа… — удивленно шепчу я, переступая порог.

Он сидит за столом. Что-то читает. Поднимает на меня голову. Улыбается, как всегда набок, левым уголком губ.

— Здравствуй, доча, — говорит и кладет на стол открытую книгу. Бросаю взгляд на книгу — она хоть и лежит вверх ногами, но вижу название: "Фаустъ". Именно с твёрдым знаком на конце. Старая, потрепанная книжка из нашей семейной библиотеки. Издана в начале прошлого века… Ее было так трудно и непривычно читать…

— Ты как здесь? — спрашивает папа.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Не помню.

— Ничего, садись, — опять улыбка. — Поговорим?

Киваю. Я люблю с ним разговаривать. Он умеет слушать.

Сажусь напротив и внимательно разглядываю папу. Красивые руки с длинными пальцами. Идеально постриженные ногти. Интеллигентное, спокойное, доброе лицо. Очки в толстой коричневой оправе. Сквозь их стекло — серые папины глаза. Смотрят пристально и даже с любопытством. Как будто давно не видели. На лице — привычная борода. Короткая, в полсантиметра. Над верхней губой и подбородке — пепельная, но местами с рыжим оттенком. А вот на щеках уже с проседью. Но ему так идёт. Добавляет особенного шарма.