После этих слов Кишан отбросил меч и отпустил Хирана. Суреш рухнул на пол, схватился за шею и откашлялся. Я тут же припустилась с места и через секунду оказалась в горячих объятиях черныша. Целовала его соленое лицо, радуясь, что он жив, но так до конца и не веря, что все, я свободна! И шанкар за это следует сказать моему черному кошаку.

Джита тоже поспешила к своему супругу, помогла встать. А он, вместо того чтобы обнять так переживающую за него самку, вдруг бросился к Эксу. Сел перед ним на колени, опустив голову.

— Что же ты наделала! — простонал Хиран и погладил мертвое тело: по лицу, плечу, по ладони, в которой эксанкар сжимал ещё один меч. Он… Он переживал за него. За нее. Ведь обратился Хиран к Эксу, как к самке. Я всё-таки не ошиблась, и этих двоих связывало гораздо большее, чем детская дружба. — Уходите, — повелел тихо суреш, повернувшись к нам вполоборота. — Все вон!

Дважды повторять сурешу не пришлось. Я, Кишан и Джита покинули гостиную залу.

Уже за дверью суренша, с положенной ей высокомерной статью, произнесла:

— Шанкар вам, тендуа Кишан. Можете попросить у меня что-то в знак благодарности, — мы не поверили своим ушам, переглянулись. — Вы не только оставили моего супруга в живых, но и наконец-то избавили нас от гандакунского отродья. Мир его духу…

Ненависть, зародившаяся на ревности? Или почему Джите был так ненавистен Экс? Это я уже никогда не узнаю. Да и не хочу.

— Что ж, шанкар, шера, — качнул головой черныш. — Нам нужен кучер, который отвезёт нас до ведьминого дома на моей карете. Я чувствую себя неважно, но покинуть ваш гостеприимный дворец хочется немедля.

— Понимаю, — фыркнула суренша. Взмахнула рукой, подзывая кого-то. Один из ранбиров подошёл, поклонился. — Отвезешь тендуа и его спутницу к ведьминому дому.

Ранбир покорно кивнул и предложил нам жестом проследовать за ним.

— Яш, шера Джита, — обернувшись, попрощалась я. — Передайте Лакхану, что я с удовольствием останусь его другом. И он может в любой момент приехать ко мне, угоститься малиной.

Суренша лишь улыбнулась в ответ…

Карета стояла у ворот, на придворцовой территории. Большая, красивая, крыша украшена ленточками с леопардовым принтом. На одной стороне — изображение большой кошачьей морды, застывшей в грозном рыке, на другой — дверца и два маленьких окошка, зашторенных изнутри золотистой тканью. Сзади кареты лежали друг на друге два чемодана, перетянутых и закреплённых ремнями. Запряжена карета двойкой ездовых животных, чьи названия я так ни разу и не слышала.

Когда выделенный нам ранбир занял место кучера, Кишан распахнул дверцу кареты и помог мне залезть. После залез сам, устраиваясь рядом, и карета плавно тронулась. А выехав с дворцовой территории, наше средство передвижения заметно ускорило ход.

— Шанкар, Кишан, — произнесла я, положив голову ему на плечо. — Шанкар за все.

— Тебе шанкар. За то, что есть, за то, что дождалась. И за то, что призналась в нужный момент. Эти слова звенели у меня в голове, настраивали на победу.

Он погладил меня по щеке, улыбнулся. И было в этой улыбке столько нежности, счастья и страсти… Вот последнее неожиданно захлестнуло меня с головой, дыхание участилось, а близость такого сексуального, иномирного мужского тела провоцировало. И не только на мысли, но и на действия.

И я не удержалась, провела ладонью по груди Кишана, расстегивая умелыми пальчиками не сопротивляющиеся пуговицы рубашки. После чего ладонь скользнула под одежду, погладила пылающую кожу, особенно пылала она в районе сердца.

— Скажи, а ты сказал Хирану правду? Про то, что я твоя прия? — тихо спросила я, вскользь касаясь губами уха черныша.

— Я сказал то, что чувствую. Во что поверил, в чем убедился.

— Но…

— Никаких «но», Алла, — перебил он меня, крепко обнимая. — Мне без тебя плохо, с тобой хорошо, даже просто молчать. Меня к тебе тянет, я принадлежу тебе. Ты мне. А когда мы занимаемся любовью, это такие эмоции, ощущения, во стократ сильнее, во стократ ярче… Мне порой трудно сдерживать в себе тендуа, он тоже рвется овладеть тобой… Это именно то, что панты ощущают к приям. Это судьба.

— Судьба? — переспросила я слегка испуганно. "Гормоны это", — отозвался медик из глубокого подсознания.

Ракшас! Он всегда вмешивается, когда его не просят!

— Прия и есть судьба, — прошептал Кишан мне прямо в губы и тут же впился требовательным поцелуем. На который я ответила, вновь ощущая, как накатывает волна страсти, желания.

Кишан понял это, уловил и принялся меня раздевать. И начал он с груди, нервно разматывая плотно облегающую ткань. Спрятанный медальон выпал, скатился по коленям и приземлился на пол кареты. Кишан спустился вниз, чтобы поднять его. Но, подняв, присаживаться обратно не спешил. Игриво улыбнулся, посмотрев на меня снизу вверх. И вдруг резко задрал подол капады, а затем ловко стянул по ногам трусики и раздвинул мои колени в стороны. Расстегнул свои брюки, припуская их до середины бедра. То, что меня хотят и уже готовы обладать, я заметила сразу. Усмехнулась, обняла ногами черныша, притягивая его тело к своему. Руки черныша опять потянулись к груди, размотали, наконец, ткань и сильно сжали выступающие точки. Они напряглись, распространяя напряжение по всему телу. Превращая меня в один сплошной оголенный нерв, который ныл, но сладко. Хотел, готовился к наслаждению, предвкушал удовольствие…

И оно не заставило себя ждать. Первый маленький импульс пробежался под кожей, когда горячая мужская плоть скользнула по моему бедру. Второй импульс, чуть сильнее, пробежался, когда эта самая плоть слегка коснулась моей. Третий, уже более тягучий, проник в меня вместе с Кишаном… Я бесстыдно ахнула, запрокидывая голову на спинку сидушки. Закрыла глаза, растворяясь лишь в ощущениях. И они с каждым проникновением, иногда глубоким, иногда не очень, но жутко дразнящим, уносили меня в особенный мир. В другой. Не в мой и не в Кишана. А в наш, общий.