— Скромнее? Ты сам разрешил ему зайти в нашу спальню! Ты заставил меня участвовать в этой охоте! В этом подлом заезде на желание! А теперь винишь во всем меня?!

Лицо Жозефа дрогнуло, и жестокое выражение сменилось сожалением, печалью, а потом нежностью.

— Нет, не виню, — он притянул меня к себе. — Прости, Ди. Я совсем не то хотел сказать. Я уверен в тебе, моя дорогая. И уверен в короле.

— Совсем зря ты в нем уверен!

— Думаю, ты ошибаешься, — сказал он ласково и вытер ладонью слезы с моих щек.

— Я хочу уехать, — сказала я глухо, уткнувшись лицом ему в грудь. — Давай уедем сегодня же.

— Так нельзя, — мягко ответил он.

— Нас приглашали только на охоту, — возразила я горячо. — Охота закончилась, мы свободны! А твои мать и сестра пусть остаются…

— В любом случае, мы должны спросить разрешения у его величества, чтобы выехать из столицы.

— Это все равно, что спросить у волка, можно ли овечке вернуться из его логова в свой хлев!

— Ди, ну что на тебя нашло?..

Мы спорили всю дорогу до замка, и, оказавшись в спальне, я сразу начала собирать вещи.

— Можешь оставаться, — сказала я мужу, — что до меня — не задержусь здесь ни часа!

Но, конечно же, я задержалась и на час, и на два, пока Жозеф отправил записку матери, попросив прийти, и отправил письмо королю, спрашивая разрешения удалиться. Королевский ответ пришел быстрее, чем леди Бригитта. Его величество милостиво позволял мне и мужу удалиться в замок Верей, благодарил за визит, желал доброго пути и напоминал, что Жозеф может забрать ловчего сокола из королевского питомника.

— Вот, — сказал Жозеф с удовлетворением, — ты слишком много о себе возомнила, Ди. Если бы он имел на тебя виды, то ни за что не отпустил.

Он отправился выбирать птицу, а я осталась ждать его на запертых сундуках, размышляя о том, что произошло. Я очень надеялась, что король одумался, и что ему сейчас так же стыдно и неловко, как и мне. Вспоминая, что он говорил мне — жарко, сбивчиво, словно в горячечном бреду, я краснела, словно горячка перекинулась и на меня. Прав ли Жозеф, что я сама виновата, что первый человек королевства лишился рассудка?

Снова и снова я вспоминала все наши встречи и не находила в своем поведении ничего предосудительного. Я смеялась, танцевала, вела светские беседы — и ничего больше! Тот, кто усмотрел в этом что-то выходящее за рамки приличия — сам с червоточиной! Потому что грех — в глазах смотрящего!

Я вздрогнула, как наяву увидев янтарные глаза короля и услышав его голос: «Я пытался бороться с собой… Я люблю вас, люблю по-настоящему».

Вошла моя свекровь, и я впервые обрадовалась ее появлению. Она отвлекла меня от гнетущих мыслей.

— Что произошло? — спросила напрямик леди Бригитта. — С чего вдруг вы решили уезжать? Почему ты в крови?

В другое время я не стала бы с ней откровенничать. но сейчас мне просто нужно было излить душу Я рассказала ей все, о чем умолчала даже перед Жозефом.

Свекровь слушала не перебивая, и по ее бесстрастному лицу я не могла определить, о чем она думает.

— Его величество сказал, что вы можете уехать?

Я протянула ей письмо, и свекровь долго его изучала.

— Что ж… — сказала она, закончив чтение и положив письмо на стол. — Раз король не возражает — поезжайте.

— Спасибо, — сказала я искренне, с облегчением вздохнув. — Вы с Элишей вернетесь с нами?

— Нет, — сухо сказала свекровь. — Ее величество миледи Тегвин очень нас привечает, было бы невежливо сейчас уехать. К тому же, она пообещала найти Элише достойного жениха.

Эта новость обрадовала меня еще больше. Мы с Жозефом только вдвоем, а Элиша, возможно, и не приедет больше в Верей — выйдет замуж, и я буду избавлена от ее плоской физиономии и вечного ядовитого скулежа.

Мы с мужем отбыли из столицы в этот же день, и нам даже не пришлось прощаться с королем и королевой — весь двор уехал на пруд, где были устроены морские бои на фелуках.

Жозеф пребывал в прекрасном расположении духа — днем он пропадал на охоте, приручая сокола, которого привез из столицы, а вечера и ночи проводил со мной.

Мы болтали, дурачились, музицировали, и ничто не мешало нашему беззаботному счастью.

Прошло три дня, и на четвертый, когда слуги уже убрали со стола остатки ужина, а Жозеф, развалившись на кушетке, потягивал вино, я взяла свою лютню (к королевской я так и не прикоснулась, хотя муж просил поиграть именно на ней) и принялась наигрывать песни, что любила петь моя мама — тягучие, со сложной мелодией, в которых были ветер пустыни и шум океана.