Я вскочила с постели, отбросив одеяло:

— Где ты был?! Жозеф! Где ты был?! Отвечай!

— Ходил за вином, — он озадаченно показал мне бутылку. — Его величество сказал, что хочет выпить белого вина, а у меня как раз в погребе была припасена бутылочка отличного «Серого монаха»…

— Зачем пошел сам?! — я набросилась на него, молотя кулаками в грудь. — Почему не отправил слуг?

— Что с тобой? — изумился муж. — Осторожнее! Я сейчас уроню бутылку…

— Да черт с ней, с этой бутылкой! — крикнула я в сердцах и расплакалась.

Жозеф бросился меня утешать, сначала осторожно поставив бутылку на прикроватный столик.

Сквозь слезы я рассказала ему о короле.

— Этого не может быть, — сказал он решительно.

— Не может? Он был здесь, он соблазнял меня!

— Наверное, он просто меня искал. А ты придумала невесть что и оскорбила его величество, поэтому он и уехал, — муж озабоченно потер лоб. — Надо догнать его и извиниться, — он пошел к выходу, но я встала у него на пути.

— Ты глупец, если не видишь очевидного! — крикнула я.

— Ди, успокойся, — примирительно сказал он. — Ложись спать, я догоню его величество и извинюсь за тебя, — он вспомнил про бутылку, вернулся и забрал ее, ласково кивнув мне на прощание.

Онемев, я смотрела, как он уходит. а потом бессильно опустилась прямо на ковер, обхватив руками голову. Было бы это возможно, я совсем оторвала бы ее. потому что в моей голове колокольным звоном все звучали и звучали слова короля: «Ты сама придешь ко мне…».

Дидье вернулся в замок лишь под утро, в дурном расположении духа.

Опять отказала!

И если после первого отказа еще оставалась надежда, то теперь король понял, что предстоит настоящая война. Женщина, которую он захотел, которую уже в мыслях считал своей, не желала его.

Он снова и снова видел отчаянно блестящие глаза, дрожащие губы, чувствовал тепло и упоительный запах ее тела. Эта женщина должна принадлежать ему.

Только он достоин владеть таким сокровищем. Она досталась Верею по недоразумению, и эту ошибку надо исправить.

И город, и замок уже спали, но это было только на руку — Дидье хотел сразу скрыться в своей комнате, чтобы никого не видеть и ни с кем не говорить. Но стоило ему оказаться в коридоре, где располагались спальни, как открылась дверь и на пороге появилась Тегвин. Она не ложилась, потому что даже не переоделась ко сну. Лицо ее выражало крайнее беспокойство, и это взбесило короля. Тегвин впервые разозлила его, хотя ничего не сказала и не сделала.

— Где вы были? — спросила она сострадательно. — Лорды потеряли вас, и я…

— Меня не было часов двенадцать, — ответил он резко. — За это время небеса рухнули на землю?

— Но вы могли хотя бы сказать…

— Я король или нет? — он даже не остановился перед женой, сразу пошел дальше. — Могу я уехать, не оповещая об этом двор?

— Конечно, можете, сир, — раздался позади голос лорда Кадарна.

Тут пришлось остановиться и оглянуться. Дидье скрестил руки на груди, наблюдая, как из-за плеча королевы выглядывает мясистое лицо ее родственника — красное и важное. А чуть дальше притаился сынок, не рискуя показаться из-за дверного косяка.

— Ее величество волновалась, — произнес лорд Кадарн грозно, но это больше походило на потрясание огородным пугалом. — Вы могли известить хотя бы ее, если вам не до нас, ваших преданных вассалов…

— Напрасно волновалась, — процедил Дидье сквозь зубы.

— Теперь я это вижу, — тихо сказала Тегвин и склонила голову.

— И все же, неразумно было уезжать из замка одному, без охраны, — не желал успокоиться лорд Кадарн. — Где вы были?

— Ты уверен, что и в самом деле хочешь спросить меня об этом? — спросил Дидье, испытывая огромное желание ударить кулаком эту красную высокомерную физиономию.

Лорд Кадарн тут же замолчал и насупился, но королева вдруг шагнула вперед, и прежде, чем Дидье успел ее остановить, оттянула ворот его рубахи.

— Что это?! — спросила леди Тегвин с ужасом. — Это… это след от укуса?! — она ахнула, тут же отдернула руку и пробормотала извинения.

Принц выглянул в коридор, и в его глазах король увидел неприкрытую ненависть.

Они знали. Они все прекрасно знали, где он был. И эта их осведомленность, и молчаливое неодобрение не добавили сердечности.