Освобождённые заключённые не спасали Город, они безудержно крушили его, мстя не только Капитану и власти, но и всем людям, всем, кто попадётся им под руку.

Фёдор Абросимов говорил, что Паша может изменить судьбу — и он менял её прямо сейчас. И от осознания этого ему было так страшно, такой страх засел у него в горле и коленных чашечках, что аж до блевоты.

Толпа, будто самая настоящая река, прибилась к берегу, вытекала к площади.

Там, не щадя ни себя, ни своих противников, уже схлестнулись две стороны. Люди в чёрной форме с дубинками и ружьями и повстанцы, разодетые во что попало и вооружённые тем, что сумели добыть. Две стороны с неистовой силой терзали друг друга, сокращая общую численность. Во главе стражников стоял Капитан, окружённый прихвостнями и целой гвардией хорошо оснащённых солдат. На стороне революционеров не стояло никого — Павел вынырнул туда, взобрался на обломок, который свалился с одного из горящий зданий, и запрыгнул на лестницу, приваренную к Многоногу. На спине железного пса было скользко, но он удержался, закричал:

— Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков, — взял свою скрипку в руки и…

Машина покачнулась, одна из его опор была серьёзна подбита. Это стрелки Капитана по его команде палили по Многоногу, дабы свалить его и убить Павла. У них это получилось, машина качнулась ещё сильнее, что-то треснуло у неё в правой задней ноге, но музыкант в последний момент успел прыгнуть к Генератору. Он зацепился за одну из выпирающих труб, но они были всё ещё ужасно горячие, а потому он сорвался со стены и полетел вниз. Рухнул Павел в толпу, а потому поранился не сильно — его заботливо подхватили, узнав в нём своего.

Капитан же в свою очередь терпел поражение. Эта атака по деморализации противника, путём устранения их главного оружия, либо Скрипача, либо Многонога, дорого им обошлась. Огневой залп, который не был в очередной раз выпущен по повстанцам, позволил им вынырнуть из своих укрытий и включить борьбу свои орудия. Обе стороны одновременно перезарядились и обе стороны начали нести чудовищные потери. И всё же, чёрные отступали. Павел взглянул на свой инструмент — скрипка была сломана. Он, как и многие другие, взобрался на Многонога, чтобы было удобнее наблюдать за битвой. Но когда он это сделал, наблюдать в целом было уже не за чем. Чёрные проиграли. Город был объят пламенем, сверху донизу пронизан раскалёнными языками, повстанцы громили всё, что ещё не успело сгореть.

Люди в семьях заливались плачем, люди без семей плакали ещё сильней.

Вдруг в объятия Павла врезалась она, Мария.

— Ты жива?! — Воскликнул он.

— Ты жив?! — Она его переиграла. — Выглядишь ужасно худым, не говоря уж о твоём лице! — Её губы были синими, ужасно дрожали, трескались на ветру, на ней было одежды чуть больше, чем просто чулки, но всё равно это её не спасало. Она вперила в него свои раскалённые холодом губы, а он ей ответил пламенной любовью. Индиговая Лилия переплелась с Пунцовой Розой. — Прости меня за всё, за то, что врала, за то, что…

— Прощаю, — он не выдержал столь долгой паузы между поцелуями и вновь прильнул к ней, к её нервно вздымающейся груди, к её чувственному дыханию. — Тебе нельзя здесь долго оставаться, ты замёрзнешь насмерть, пошли со мной, на площадь, там вокруг везде горят здания.

Он взял её за руку, они спрыгнули с Многонога и пошли на площадь.

Павел снова нырнул в толпу, на этот раз смог быстро добраться до главного места сражения, туда, где лежал труп Капитана. Рука Марии не переставала покидать его руку. Музыкант подошёл, наклонился к трупу, снял с него кепи, грубо лежащую на его лице и понял — это был самозванец.

— Чёрт, — выругался Музыкант. Капитан с самого начала знал, что Город обречён и обречены все его жители, он где-то спрятался.

Что-то очень тяжёлое надвигалось с Севера, оттуда, где когда-то располагался Тринадцатый сектор, оттуда, где погибли все исследовательские группы и все её члены.

— Мария, — обратился он к ней, взяв её обеими руками за плечи и заглянув глубоко в глаза. — Это всё из-за меня, я всё устроил, и я должен это остановить. Любой ценой, пока ещё не поздно.

Город горел, достиг своего пика — разрушалось всё то, что они строили, поддерживали и охраняли годами. Всё рушилось, все достижения человечества угасали, словно песок, уходящий сквозь пальцы.

— Ты не виноват, Паш, виноват Капитан, виноват Город, но точно не ты, — она упрямо смотрела ему в глаза.

— Ответственность и вина, неважно, кто навалил кучу, надо её убрать и… как он там сказал?

— О чём ты?

— Неважно, как-нибудь я познакомлю тебя с отцом, он тебе объяснит получше, а сейчас я должен спасти Город.

— Спасти? — Она рассмеялась, будто бы и не было никаких невзгод вокруг и смерть не наступала им на пятки. — Город уничтожен, как ты собираешься его спасти?

— Помнишь, я рассказывал тебе о коробках? Люди несли куда-то коробки с грузом, но мне пришлось прервать слежку, хоть я и отметил, что их общее направление шло к Белому кварталу. Тогда я забыл об этом и больше не вспоминал, но сейчас, глядя на тебя, вспомнил.

— Что вспомнил?

— Что видел, как доктор больничного пункта номер пять доставал из под моей койки доски, а в Городе вещи где попало не валяется — всё стоит под учётом. Такое могло быть только в том случае, если там велись какие-то строительные работы. Капитан оборудовал там убежище для себя и, скорее всего, для своих прихвостней. Он не смог удержать власть, а потому хочет избежать кары, уничтожить всех нас, тем самым избежав кары. Но… он её не избежит. Ни за что. Люди! — Обратился он к толпе, отталкивая Марию. — За мной! Все за мной! Я знаю, где спрятался Капитан, я знаю, где убежище для нас!