Шрифт:
– А она знала о ваших... отношениях?
– Она про все знала. Ведь Андрей Григорьевич был ходок хоть куда. И меня часто навещал. Лютый он бывал... У меня с деревенской поры кукла тряпичная была, так когда он разъярится в постели, я ту куклу зубами схвачу и терплю, чтоб не закричать.
– Кашлянула.
– Дважды я от него понесла, да оба раза неудачно: мертвенькими мои мальчики родились. Значит, Богу так было угодно: терпел, терпел, да, видно, кончилось Господне терпение, вот и наказал. Что ж, кому что...
– И ты никогда на него не обижалась?
– На Бога-то?
– На деда.
– А за что? Нет, никогда и в мыслях обиды не держала. Может, любила его пуще себя... Из-за него, может статься, и замужем не бывала... сейчас уж и не знаю...
– Она встрепенулась.
– Да ладно про это! Быльем поросло. У тебя-то как в Москве? С сынком так и не встретился?
Байрон качнул головой: нет.
– Какая ж она у тебя сердитая, скажи-ка! Ему сейчас лет пятнадцать? Так и вырос безотцовщиной.
– В математической школе учится, - угрюмо сказал Байрон.
– Честно говоря, я уже на все это рукой махнул. Не на сына - на все... Ну, не сложилась жизнь с Галей, потом с Аней - не повезло... Вообще, похоже, что-то не так сложилось с самого начала, а я и не почувствовал. А когда почувствовал, поздно.
– Тебе ж только сорок, Байрон! Ты еще...
– Не надо, Нила. Я не еще, я - уже.
– Это из-за ноги, что ли?
– Из-за ноги тоже. Вернусь в Москву - сразу в больницу уложат, и что там вытанцуется - одному Богу ведомо. Ты матери об этом - ни гу-гу. Я не жалуюсь, но похоже, что скоро мы с дедом встретимся... Ты только матери - не надо, ага?
Нила кивнула.
– Может, пить бы тебе поменьше, Байрон?
– Может. А может, и не может.
– Он потянулся - кости хрустнули.
– Так, говоришь, прокурорский этот у деда в кабинете? Иван Алексеевич? А разве не Попов у нас тут прокурорит?
– Попов на пенсии, - сказала Нила, - уже четыре года как.
– Ну и ладно.
– Байрон свесил босые ноги с кровати.
– Почему бы и не поговорить? Настроение у меня как раз - поговорить. Ты чего, Нила?
Старуха - уже в дверях - полушепотом проговорила:
– У тебя в кармане револьвер был... Как ты заснул и все ушли, я его под подушку положила...
Он внимательно посмотрел на нее.
– Спасибо, Нила. Только запомни: я деда не убивал. Его топором зарубили. Так-то. А револьвер - дедов, он его у себя в кабинете хранил.
Охнув и перекрестившись, старуха исчезла за дверью.
Шторы в дедовом кабинете были раздернуты, дверь на галерею приоткрыта, и солнечный свет мощным потоком делил помещение пополам, поэтому сослепу Байрон не сразу разглядел человека, сидевшего на корточках возле книжного шкафа, занимавшего всю стену между окном и письменным столом.
– Здравствуйте, Байрон Григорьевич, - приветствовал его человек в синем мундирном костюме, выныривая на свет с книгой в руках.
– Иван Алексеевич Пряженцев, прокурор славного Шатова. Извините, пока вы отдыхали, я тут в книжках рылся. Ничего?
– Ничего.
– Байрон устроился в кресле перед письменным столом, на котором синела папочка в ледериновой обложке.
– Горьким интересуетесь?
– Да не то чтобы Горьким...
– Пряженцев поставил том на полку. Когда-то был запойным читателем, да и жена у меня учительница литературы...
– Он перевел взгляд с Байрона на письменный стол.
– Как бы нам поудобнее устроиться?
– Да садитесь за стол, не стесняйтесь!
– Поставил на приставной столик бутылку "Чивас Ригал".
– Не желаете ли? Очень рекомендую. По капельке.
– Спасибо, но я за обедом не удержался от соблазна, попробовал вашего фирменного напитка... рюмочку... Ваша домработница чудо какая стряпуха! Трудно было устоять...
Он протиснулся между шкафом и столом и опустился в кресло.
Байрон поставил перед собой два стакана, налил себе вволю, прокурору на два пальца. Молча придвинул стакан к папке. Поднял свой.
– Чин-чин!
– Сделал глоток.
– Если курите, не стесняйтесь.
– Бросил на стол пачку своих сигарет, щелчком выбил одну, пыхнул дымом.
– И не обращайте внимания на мои манеры хозяина жизни: на самом деле я вовсе не такой.
Прокурор со вздохом пригубил виски, закурил.
– Знаете, дед был одержим книгами, - продолжал Байрон.
– С самого первого дня, как стал председателем райпо, взял книжный магазин под личную опеку. На дни рождения дарил подчиненным только книги, и все такие, знаете, - Пушкина, Достоевского, того же Горького. И даже когда провинциальные книжные магазины стали один за другим разоряться, он свой не оставил. Потребовал, чтобы на полках непременно присутствовала вся русская и зарубежная классика. К возвращенной литературе - ну, к Набокову, Шмелеву и прочим - относился настороженно, но - допускал. Правда, выборочно: "Лолиту" запретил, к примеру. Мы из-за этой "Лолиты" даже слегка повздорили. Я ему говорю, что последняя четверть этой книги - лучшая в мировой литературе поэма о несчастной любви, а он мне: "Защиту Лужина" и "Приглашение на казнь" возьмем - и баста. Если домашние брали книгу - а они, как вы, наверное, заметили, здесь повсюду, - следил, чтобы книжка была прочитана до конца. Всякий раз напоминал старинное русское монастырское правило: монаха, бросившего чтение на полдороге, сажать в одиночку на хлеб и воду, пока книгу не осилит. Вы давно здесь? И что заканчивали?