– Скоро будет четыре года, - растерянно ответил прокурор.
– Саратовский юридический.

– Известное заведение, - одобрительно кивнул Байрон.
– Помню, когда я учился на юрфаке, мы с подачи преподавателей бурно обсуждали книжку вашего профессора Нояха... фамилию забыл... а, Нояха Равиковича. Он утверждал, что преступность - никакое не "родимое пятно" капитализма, как формулировалось в марксистской литературе, а следствие врожденных порочных наклонностей личности. Понятно, что таким образом он снимал ответственность за рост преступности с социализма. Книжка оказалась провокативной, на что автор скорее всего и не рассчитывал: профессорам от социалистической юриспруденции пришлось развенчивать теорию Равиковича и волей-неволей возлагать ответственность за преступность на само социалистическое общество, точнее, на его незрелость. А уж бедному саратовскому профессору, вздумавшему бежать впереди поросячьего визга, каких только ярлыков не наклеили! Вульгарный бихевиоризм, - с удовольствием выговорил Байрон.
– Остальных не помню.
– Он не спускал глаз с прокурора, невозмутимо внимавшего словоизвержению подпившего хозяина.
– Сейчас многие после института в адвокатуру норовят...

– Мне это не по карману, - сказал Пряженцев.
– Да и склонности не те. До того я работал следователем в областной прокуратуре...

– Ага. Когда старик Попов собрался на пенсию, ему стали искать замену, но никому не хотелось ехать в шатовскую тьмутаракань. Никому, кроме вас. Для вас это что-то вроде испытания периферией... Простите, сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– Схиму приняли. Или, точнее, приняли обет послушания в глухом монастырьке, чтобы оттуда разом взлететь повыше... В адвокатуру или в политику?
– Он сделал паузу, чтобы промочить горло.
– Среди собранных дедом книг вы не найдете ни одной оккультной или какого-нибудь фантастического романа. Даже Стругацких не отыщете. Я заразился от него презрением к фантастике. Она помогает читателям переселяться в другие миры, подальше от нашего, и в конце концов они привыкают искать причины всех земных проблем далеко за пределами земного... и возлагать ответственность за содеянное на потусторонние силы, что свойственно, извините, только рабам... Может быть, только русским рабам. При этом я не русофоб, хотя и не русофил... Да и черт с ними обоими!

– Из этого я могу сделать лишь один вывод: вы не верите в Бога. Пожалуй, я могу позволить себе еще несколько капель...
– Пряженцев наконец улыбнулся, и его суховатое узкое лицо разом преобразилось: теперь оно располагало к себе мягкостью лепки и живым взглядом.

– Смелое предположение, - проговорил Байрон, наливая ему виски. Слишком смелое, чтоб с ним согласиться без оговорок - вроде как у Тютчева: "Я верю, Боже мой! Приди на помощь моему неверью!"

– Спасибо за откровенность, Байрон Григорьевич.
– Он протянул свой стакан, они чокнулись.
– За знакомство.

Байрон выпил, поставил стакан на край стола и, не сводя взгляда с Пряженцева, достал из кармана револьвер. Положил его на ледериновую папку стволом к себе. Прокурор выдохнул и с дымящейся сигаретой в зубах откинулся на спинку кресла.

– Вы же сюда не затем приехали, чтобы выслушивать мои мемуары о дедовых причудах, - спокойным голосом проговорил Байрон.

– Эта штука имеет какое-то отношение к делу?

– Пожалуй, косвенное. Из этой штуки я должен был застрелить Андрея Григорьевича Тавлинского, моего деда. Таков был его замысел.
– Он развел руками.
– Кто-то опередил меня - на час или два, не знаю.

– И вы готовы ответить на мои вопросы?
– Пряженцев не глядя отодвинул револьвер в сторону и открыл свою папку.
– Я не настаиваю, Байрон Григорьевич. Учитывая ваш сегодняшний приступ...

– Лудинг наплел? Еще неизвестно, эпилепсия ли это - во-первых. А во-вторых, выпивка только развязывает язык, да мне и не столько нужно выпить, чтобы свалиться. Так что валяйте - спрашивайте, Иван Алексеевич, протоколируйте показания и тэ дэ. Я в вашем распоряжении. Могу немножко облегчить вашу задачу...

– Попробуйте.

– Я уволен из армии вчистую - о причинах можете запросить Главную военную прокуратуру: ранения, контузии - Афганистан плюс Чечня. То есть Чечня меня добила. Получаю пенсию, играю на бирже как частное лицо, изредка консультирую - вот источники моих доходов. Мне хватает. Да и временем располагаю по своему усмотрению. Поэтому после звонка деда я почти сразу сел в машину и прикатил сюда.

– Его звонок был неожиданностью для вас?

– Да. Он позвонил ночью... под утро... Сказал, что очень плох, поэтому попросил срочно приехать в Шатов.

– Вы так спешили, что даже не зашли в дом, а сразу отправились во флигель. В котором часу это было?

– Около половины одиннадцатого вечера. Я не предполагал, что он с порога заведет такой разговор, прервать который не было никакой возможности. Я-то рассчитывал просто поздороваться с ним, принять душ, поужинать, а уж наутро - к нему хоть на всю оставшуюся жизнь. Не получилось. Слава Богу, Нила принесла еду во флигель. Мы разговаривали... точнее, он рассказывал о расстреле заключенных Домзака - вы уже знаете, что такое Домзак?
– осенью сорок первого года, когда фронт приблизился к Шатову на восемьдесят километров. По приказу сверху дед вместе с майором НКВД неким Синицким организовал ночной расстрел врагов народа - двухсот девяноста четырех человек, приговоренных, как я понимаю, чрезвычайными "тройками"...

Прокурор кивнул.

– В самой шатовской тюрьме никогда никого до той ночи не расстреливали, если верить словам деда. Эта была пересыльная тюрьма. Но в связи с войной машина забарахлила, вывозить заключенных стало почему-то невозможно, и кто-то наверху принял решение о массовой казни. К утру все было исполнено. Расстрелянных на скорую руку закопали в яме за рекой, сейчас там памятный крест установлен...

Прокурор снова кивнул.

– Вообще-то Андрей Григорьевич и раньше касался этой темы в разговорах со мной, и я знал эту историю - в общих чертах. Однако мне и в голову не приходило, что железный Тавлинский попросту свихнулся на этой почве. То есть из-за этой истории. Как пишут в романах, его замучили воспоминания.