– Чего и остальные ждут, - ответил старик.

Байрон не ощущал течения времени. Он просто следовал за стариком, который время от времени делал шажок-другой вперед. Когда до башни оставалось шагов десять-пятнадцать, старик пропустил Байрона вперед, и Байрон воспринял это как должное и не стал задавать вопросов.

Уже замерев в дверном проеме и не испытывая иного желания, как поскорее оказаться внутри, Байрон вдруг обернулся к старику. Тот молился, сунув нательный крестик в рот.

– Вот оно что, - устало проговорил Байрон.
– Значит, я предпоследний. А если ты последний, значит, ты Бог?

– Если вы так считаете, то мне не остается ничего другого, как последовать за тобой.

– За что же я сподобился этого тепла? Этой благодати? Я воевал на двух неправедных войнах, обманывал женщин, убивал людей - неужели это все не в счет?

– В счет, значит, хотя это и не нам решать. Сподобился и сподобился. Но, если хочешь, мы можем поменяться местами. Это ничего не изменит. Ничего, кроме номера.

– Номера? И какой же у меня будет номер?

– Двести девяносто пятый, - твердо проговорил старик.
– Лишний ты.

– Как это лишний?
– обиделся Байрон.
– Мне хорошо тут, хоть я и не знаю, чем заслужил...

– Еще заслужишь.
– Оливия, пахнущая парным после душа телом, склонилась над ним со шприцем.
– Вставай, милый. Пора. Сними-ка трусы... так, это не больно...

– Что ты колешь?
– встрепенулся Байрон.

– От этого не умирают даже лошади.

Спускаясь в душевую, он вполуха прислушивался к перебранке Майи Михайловны с Нилой ("Но ведь ты же не сделаешь отбивные под грибным соусом!" "Котлетками обошлись бы, Господи, все ж обходятся!" "И ведром винегрета!"), пытаясь угадать, что же ему ввела Оливия. Только бы не морфин.

Он с удовольствием принял ванну, побрился и надел причитающиеся случаю черные брюки и темную рубашку. Бросив через руку дюжину галстуков, подошел к окну. Во дворе Александр Зиновьевич, присев на корточки, прилаживал к радиатору лимузина траурный венок. Рубашка его потемнела от пота. Байрон глянул на термометр, пристроенный в тени оконной рамы, и решил, что к такому случаю лучше всего подойдет галстук-бабочка. Черное к черному.

Торопливо постучав, вошла мать.

– Сейчас прибудут помощники. Столы расставить, стулья, зеркала завесить каким-нибудь тряпьем и тэ пэ. Автобус придет в полдень. В двенадцать ровно, - уточнила она.
– Перчатки не шокируют?

На ней были черные перчатки по локоть, шляпа с широкими краями и вуалью. И, конечно же, туфли на высоких тонких каблуках.

– Отлично, - одобрил Байрон ее наряд.
– Я тут собрался заняться чистописанием... Ну, хочу на всякий про всякий завещание написать.

– Байрон!
– Она растерялась.
– Ты это серьезно?

– Разумеется. И потом, у меня какие-то дурные предчувствия... Извини, зря я тебе про предчувствия...

– В такой день у всех дурные предчувствия. Но завещание... Байрон!

– Ма, не трать время!
– Он с улыбкой поцеловал ей руку.
– У вас же с Оливией куча дел. А тут какая-то бумажка... Ну! Чтобы тебя успокоить, обещаю сочинить завещание в стихах. Тебе что больше по нраву? Онегинская строфа или Дантевы терцины?

– Ты какой-то возбужденный, Байрон... Ну ладно, делай что хочешь. Да не забудь позавтракать поплотнее!

Дверь за нею захлопнулась.

Байрон поискал в комоде, в ящиках маленького письменного стола, но ни бумаги, ни даже карандаша не обнаружил. И потом, кто же это завещание карандашом пишет!

После завтрака - Нила угощала тайком нажаренными котлетами - и солидной рюмки домашней душистой он со стаканом мятного чая поднялся к Диане.

Она встретила его в ночной сорочке до пят и черной шляпке с узкими полями.

– Если я в таком виде явлюсь на кладбище, его полезная площадь увеличится, как ты думаешь? Ты мне чай принес! Ах ты мой лапочка!

Но что-то в ее тоне насторожило Байрона. Поставив чашку на компьютерный столик, он внимательно посмотрел на Диану.

– Матушка с тобой поговорила?

– Поговорила.
– Поддернув сорочку, она отшвырнула домашние туфли подальше.
– Сказала, что если я еще хоть раз залезу в твою постель, она собственными руками...

– В черных перчатках по локти!
– Байрон послал ей воздушный поцелуй. У тебя, кстати, есть черные перчатки?

– Есть.
– Она села на табурет, выставив голые колени.
– Ты потрахаться или по делу? У меня, к твоему сведению, сегодня менструация. Ниагара!

– Никак не могу найти ни бумаги, ни ручки. Документ нужно составить.