– А где их телохранители?
– спросил Байрон.

– Это тебе не Москва, - прошептала мать, - здесь шайками не ходят.

Снова надрывно всхлипнул оркестр.

Гроб, уже накрытый крышкой, опустили в яму.

Мать легко толкнула сына в бок. Они обогнули яму, бросили на гроб цветы и вернулись на прежнее место. Мать тяжело дышала. Братья Татищевы, как по команде, шагнули вперед, первый нагнулся, раздался громкий хлопок, и огромный мужчина рухнул на крышку гроба. Второй хлопок - и его брат с черным пятном на лбу повалился на груду песка.

Оркестр сбился.

Байрон крепко схватил за руки мать и Оливию.

– Ни с места, - прошипел он.
– Больше ничего не будет!

– Позорище-то какое!
– заплакала Майя Михайловна.

Байрон оглянулся. Никого. Посмотрел поверх крестов и увидел стоявшего на каменной тумбе Звонарева с поднятыми руками. К нему пробирались милиционеры. Он терпеливо ждал.

– Достаньте же его из ямы!
– зарычал Байрон.

Убитого ухватили за ноги и кое-как, тихо матерясь, принялись тянуть наверх. Уронили. Кто-то спрыгнул на крышку гроба и, обхватив мертвого Тату вокруг живота, рывком поднял его над срезом ямы. Труп подхватили. Второго Тату уже унесли в толпу.

Люди кричали, женщины плакали, а молодка, взгромоздившаяся на стул, истерически хохотала, закрыв лицо руками.

Звонарев отдал пистолет первому же милиционеру. Его сбили с тумбы, стали вязать.

– Ты знал? Знал!
– расслышал Байрон голос Кирцера.
– Ну, сынок, и подложил же ты мне свинью! Позорище какое! На кладбище!

– Засыпайте!
– скомандовал Байрон, берясь за лопату.
– Да очнитесь вы, черт бы вас побрал!

Священник с причтом быстро ушел, за ним, пригибаясь за кустами, побежали и другие.

– Чего-то такого я и ожидала, - тихо проговорила мать.
– Бог все видит.

– Оливия! Уезжайте домой!

– Нам еще в ресторан на поминки, - спокойно напомнила Оливия.
– Не беспокойся, милый, я ей укольчик сейчас сделаю - и все пройдет. Нельзя же все бросать на полдороге. Мы не имеем такого права.

– А придут на поминки-то?
– весело оскалился Байрон, продолжая кидать землю лопатой.

– Прибегут.

– И котлеты жрать будут?

– И котлеты.
– Оливия погрозила ему пальцем.
– Только умоляю тебя: не ввязывайся ни во что. Обещаешь?

– Нет.

На площади перед кладбищем осталась одна машина. За рулем сидела Диана. Она курила коричневую сигарету, слушая музыку, доносившуюся из радиоприемника.

– Ты весь в песке и глине, - сказала она.
– Словно сам из могилы вылез. Сядешь за руль, или я поведу?

– Ты.
– Он отряхнул брюки, пиджак.
– Ну и концерт! Я же говорил: фигляр. Шут гороховый - тем и опасен.

– Кому говорил?

Он сел рядом, выключил музыку.

– У нас еще много чего впереди!
– весело сказал он.
– Гони в милицию, ненаглядная моя!

Она хмыкнула.

– Иногда я начинаю понимать, за что тебя бабы любят.

Толкнув кулачищем обитую новеньким дерматином дверь, Байрон вошел в кабинет начальника милиции, сел на стул у дальней стены и, уже не в силах сдерживаться, расхохотался. Вспомнилась истерически хохочущая молодка на стуле, возвышавшаяся над толпой.

Кирцер и прокурор, сидевшие за приставным столом, переглянулись. Подполковник был уже без мундира, в блекло-голубой рубашке с погонами, темной от пота на животе.

– Почему-то мы вас ждали, господин Тавлинский, - меланхолично проговорил прокурор.

– Погоди, Пряженцев.
– Кирцер подошел к Байрону, вытиравшему платком слезы, и участливо поинтересовался: - Как там Майя Михайловна?

– Нормально. Мне нужно свидание с задержанным Звонаревым.

– Вы родственник?
– ехидно вопросил прокурор.

– Брат.

– Во Христе, конечно, - продолжал ехидничать Пряженцев.
– Может, сперва нам расскажете про все, что знаете?

Поджав губы и неодобрительно покачивая головой, Кирцер откупорил бутылку минералки, налил Байрону и - прокурор с отвращением мотнул головой себе.

– Ну по обычаю - не чокаясь.

Они выпили водки.

– Весь город знает, что у тебя в бутылках из-под минералки водка, сказал прокурор.

Байрон закурил.

– Вот что, братцы, дайте мне немножко времени побеседовать с этим типом, а потом можете протоколировать мои показания. Если захотите, конечно.

– Показания?
– искренне удивился Кирцер, посасывая лимонную дольку. Ты свидетель. Или ты заранее знал о готовящемся преступлении, но не донес органам правопорядка?

– Не знал.