– Потрогай мой нос! Да у тебя руки дрожат!
– Она вскочила.
– Звучит, может, глупее глупого, но я вовсе не желаю ссориться ни с Майей Михайловной, ни с кем бы то ни было еще из семейства Тавлинских!

Байрон подхватил ее на руки, шагнул за перегородку и швырнул девушку на неубранную постель. Сорочка задралась, обнажив красные кружевные трусики. "Как у шлюхи", - с веселой злостью подумал он.

Оставив ее всю в слезах на постели, он сам нашел бумагу и ручку и чуть ли не бегом вернулся в свою комнату.

Дрожащими руками налил полный стакан виски, выпил и, решительно придвинув стул к детскому столику, вывел на чистом листе "Завещание".

Внизу Нила лениво переругивалась с помощниками, которые по субботам занимались уборкой дома. Их голоса мешали ему. Впору было заткнуть уши ватой, как покойному деду заткнули нос.

"Я, Тавлинский Байрон Григорьевич, находясь в здравом уме и ясной памяти, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество, активы в зарегистрированных на мое имя акциях, а также распоряжение моими банковскими счетами и депозитами..."

Он вдруг замер при мысли о том, что ни на йоту не солгал матери: его и впрямь мучили дурные предчувствия.

Александру Зиновьевичу на лимузине пришлось выехать со двора, чтобы дать дорогу автобусу, выкрашенному темно-синей краской с красной полосой по борту.

Все собрались в нижнем зале.

Нила плакала навзрыд в углу на стуле.

Четверо мужчин в одинаковых черных костюмах с натугой подняли гроб с телом деда, в руках которого поблескивала иконка - та самая, на которой мальчик с кривыми пальчиками, и втолкнули его в заднюю дверь автобуса.

– Крышку не забудьте!
– сухо приказала Майя Михайловна.
– Не бойся, Нила, тебя отвезут. А вы тут останетесь за хозяев.
– Она о чем-то перешепнулась с "субботними" (как их называли в доме) и сказала Байрону: - Я не жду, что ты приедешь в церковь, но на кладбище... Где наша нимфетка? Возьмешь ее с собой. И чтоб была одета, как я велела. Ты галстук выбрал? Кажется, там были черные... или темно-синие...

Байрон проводил мать и Оливию до машины.

Первым тронулся лимузин с венком на радиаторе, за ним - автобус с гробом и BMW.

Вернувшись в зал, Байрон увидел на верхней лестничной площадке "нимфетку": на ней была шляпка с вуалеткой, черное платье до каблуков и короткие черные перчатки.

– Отдохни, - сказал он.
– У нас в запасе еще часа полтора.

– Ну и сука же ты, Байрон Тавлинский!
– ледяным голосом ответствовала "нимфетка", глядя на него сверху.

Байрон не решился подняться по лестнице. "Посижу-ка я лучше в кухне, решил он.
– Понюним с Нилой на пару, по рюмашке махнем.
– А какой-то развеселый бес шепнул ему на ушко: - А зря ты ее не того-с! Она же сама хотела. Сплоховал, солдатик! А таких промашек юницы не прощают".

Они подъехали к окруженной пыльными липами старой церкви в самый раз. Из ворот выносили гроб, священник, мерно размахивая кадилом, что-то говорил напевным голосом толпе прихожан, за ним, тесно прижавшись друг к дружке, вышли Майя Михайловна с Оливией. Байрон поискал глазами дядю Ваню, но не нашел.

– Байрон!
– Его поманил пальцем Кирцер, одетый по такому случаю в парадный мундир, рукав которого был украшен черной лентой.
– Обезьяна нашли. В лесу за ликеро-водочным. Одним выстрелом в висок. Ты только пока никому, мы даже родителям не говорили... Сейчас пытаемся автокраном вытащить его джип из ямины.

– Никаких следов?

– Мы ж не ищейки.
– Кирцер снял фуражку, промокнул платком лоб.
– Таты узнают - озвереют.

– А если уже знают?

– Нет. В церкви вели себя как люди, крестились. Сейчас на кладбище поедут.

– А если на кладбище что-нибудь случится?

Кирцер рассердился.

– Если, если! У меня здесь чуть больше десятка сотрудников, вот тебе и ответ на все твои "если".
– Он вдруг схватил Байрона за лацкан.
– Или тебе что-то известно? Не играй со мной в эти игры, сынок. Не хватало еще, чтобы на кладбище...
– Он перекрестил потный лоб.
– Если знаешь, скажи сейчас. Ну!

– Ничего не знаю. Трясет что-то с утра, - вот и все.

Подполковник надел фуражку, махнул кому-то рукой. Люди двинулись к автобусам, вытянувшимся вереницей по улице Жиржинского.

– Садись с матерью... ну с гробом, - сказала Диана.
– А я в хвосте пристроюсь - за автобусами.

Александр Зиновьевич выжал клаксон - лимузин взревел, за ним загудели и остальные автомобили.

Процессия медленно тронулась. До кладбища путь был неблизкий.

По сторонам кладбищенских ворот стояли длинные черные автомобили и микроавтобус, из которого выгружали огромные венки.