– Хорошая мысль.

– С меня причитается, – сказала Агата, когда они снова оказались рядом. – Когда я там оказалась, то начала терять рассудок.

– Ты мне ничего не должна, – заявил Азелио. – Ты была со мной, когда оборвалась связь; я этого не забыл.

– Не знаю, так ли уж сильно я помогла. – Для Азелио дети были смыслом всей жизни; в лучшем случае ей удалось лишь немного его отвлечь, но мысль о том, что следующего разговора с ними придется больше десяти лет, уже укоренилась в его сознании.

– Что мы будем делать, если Эсилио окажется непригодным для жизни? – спросил он. Они выключили свои когереры на время разговора, чтобы не слепить друг другу глаза, но Агата могла различить лицо Азелио при свете звезд. Если она вышла в космос, чтобы сбежать от своих собственных темных мыслей, то на него космическая панорама, по-видимому, произвела обратное впечатление. – Если мы вернемся ни с чем, это будет равносильно тому, как если бы Бесподобная вернулась на родную планету, так и не найдя способа сбежать от гремучих звезд.

Агата сердито зарокотала.

– Я в это вне верю. Война не так неизбежна, как удар гремучей звезды. К тому же… когда мы доберемся до Эсилио, что найдем, то и найдем. Никто не ждет от тебя чуда.

– Это так.

– Нам лучше заняться второй капсулой, пока Рамиро не проснулся и не узнал, что я лишила его половины удовольствия, – добавила она.

Вернувшись к письменному столу, Агата изучила свои записи. Если говорить по правде, то за полтора года она практически не сдвинулась с мертвой точки. Теперь моменты счастья под звездами остались позади; празднование ее Дня Прародителей подошло к концу. И уже ничто на календаре не нарушит монотонного течения дней, пока они снова не запустят двигатели.

Она могла впустую потратить половину путешествия в томительном ожидании посадки, а потом еще половину точно так же дожидаться возвращения на Бесподобную. Вся ее жизнь, эта зацикленность на важных поворотных моментах – от запуска Бесподобной до воссоединения с прародителями – наделила ее своеобразным пониманием собственной цели, но в то же самое время подточила ее силы и внимание. Попытка мысленно прокрутить все события в миниатюре лишь обостряла проблему. Было бы правильным, в первую очередь, посвятить себя миссии Геодезиста, почтить память Медоро, проверить теорию Лилы и сыграть роль в миротворческом плане Рамиро. Но чтобы добиться хоть какого-то успеха в своей работе, она должна была перестать мыслить, как пассажир – просто цепляться за жизнь в надежде, что чей-то план полета приведет ее к достойному финалу.

Агата не взяла с собой фотографию Лилы, но могла без труда возродить в своей памяти звуки ненавязчивого ворчания своей наставницы. Она точно знала, что именно Лила бы ей посоветовала в сложившихся обстоятельствах – трюки Ромоло и Ассунто не соответствовали ее целям, а значит, не было никакого смысла делать вид, будто незначительная корректировка их методов приведет к желаемой цели. Если она хочет чего-то добиться, ей придется не только гораздо глубже погрузиться в тайны вакуума, но еще и изобрести собственные, доселе неизвестные инструменты для решения своей задачи.

Первую склянку своего дежурства Рамиро провел за исправлением ошибок в небольшой программе, которую он написал предыдущей ночью. Она рассчитывала форму двух четырехмерных многогранников, приводила их во вращение – с различными скоростями и в различных направлениях – а затем отображала проекцию той части первой фигуры, которая находилась внутри второй.

Хотя это было не более, чем пустяковое упражнение, бесконечные трансформации картинки действовали на удивление успокаивающе; к тому же у этой занимательной работы было свое преимущество – она помогала ему поддерживать свои навыки на должном уровне. Какое бы удовольствие ему ни приносило избавление Геодезиста от назойливого шпионского софта, эту задачу Рамиро смог растянуть всего лишь на год или около того, и хотя он сомневался, что вся по-настоящему полезная автоматика, оставшаяся на корабле, идеально послужит своей цели, как только они доберутся до Эсилио, к разгадке ее истинного предназначения, заложенного конструкторами корабля, он так и не приблизился.

Сзади до него донесся резкий пронзительный звук, будто что-то большое и хрупкое переломилось пополам. Не зловещий скрип деталей механизма, постепенно поддающихся напору давления, а моментальную капитуляцию перед непреодолимой силой. Через пару высверков звук исчез, и хотя забыть этот скрежет было невозможно, остаточный образ никоим образом не указывал на его источник. Рамиро приглушил свет в каюте и включил внешнее освещение. В иллюминаторе он увидел след из обломков, небольших серых камешков, которые крутились в пылевой дымке, уплывая вправо. Объяснение могло быть только одно – камни были фрагментами твердолитового корпуса, вылетевшими от удара о какой-то космический объект.

Раздался сигнал тревоги. Давление внутри Геодезиста стало падать.

Схвати шлем, он снова направился к жилым каютам. Агата, надевая реактивный ранец, вышла из своей комнаты со шлемом в руке. Рамиро видел, как движется ее тимпан, но ничего не слышал; давление уже упало слишком низко. Он надел свой шлем, и то же самое сделала Агата.

– Что произошло? – спросила она.

– В нас что-то попало, – ответил он. – Но я не знаю, что именно. В твоей каюте есть пробоина?