У меня всегда холодные руки. Будто кровь больше не циркулирует по моему телу.

Они не привыкли к такому. Даже в теплый день я все потираю и потираю ладони, грею их о чашки, грею собственным дыханием. Мне трудно дышать; будто какой-то толстый слой слизи постоянно блокирует мои респираторные пути.

ДУФ, ДУФ, ДУФ ...

Но я сам сделал это с собой. Никто больше в этом не виноват; ни Господь, ни даже Маргарет Тэтчер. Это я сделал; разрушил суверенное государство Марка Рентона еще до того, как до него добрались эти мудаки со своей разрушительной силой.

Удивительно оказаться снова в родительском доме. Здесь стало так тихо после смерти малого Дэйви. Даже когда он был в больнице, здесь все равно чувствовалась его присутствие; мама с папой постоянно готовились к посещениям, собирали для него вещи, сообщали о его состоянии родственникам и соседям. Теперь уровень жизни упал в этом доме до нуля, словно у всех исчезла цель в жизни. Родители уже пошли спать, когда я вернулся домой в одну пятницу очень поздно. И только Билли не спит.

Я зашел только взять несколько пластинок в свою комнату, но завершилось все тем, что я остался смотреть с Билли бокс, а потом просто заснул в своей старом постели. Мое тело научилось перерабатывать героин все быстрее и быстрее. Когда-то я мог продержаться без дозы несколько дней. Теперь ломка начинается уже через четыре ебаных часа. Я стал еще более апатичным и вялым - храню энергию, чтобы она меньше тратила героин в моем организме. Меня все бесит. Я быстро устаю. Становлюсь рассеянным. Но самое страшное, что мне теперь все безразлично. Встать с дивана (если только не за героином) требует теперь монументальных усилий.

Мы с Кизбо сейчас проходим программу лечения метадоном, к которой собирается присоединиться и Кайфолом. Мы уже давно не употребляли, но чувствуем себя хуево. И мы все равно продолжаем искать героин. Я рассказал об этом девушке из клиники, и она ответила, что нам надо набраться терпения, что через некоторое время после прекращения употребления наркотиков все эти тревожные симптомы исчезнут. Ага, дождаться бы!

В те дни, когда я не ищу, где ширнуться, я читаю «Улисса» Джойса, которого я, к своему удивлению и радости, нашел в библиотеке на Макдональд-Роуд. Я никогда раньше не читал этого произведения, он всегда казался мне скучным неразберихой, но сейчас я просто потерялся в этой книге, выискивая слова и образы, которые напоминают мне о тех временах, когда я употреблял кислоту. Хотел бы я, чтобы мама тоже ее прочитала.

По метадоновой программе надо появляться каждую неделю в клинику в Лейте и сообщать о своем нынешнем состоянии. В следующем году эту больницу собираются закрывать, но нам все равно надо заходить туда для отметки и за сиропом, который по вкусу можно сравнить разве что с жидкостью для чистки унитазов. Звучит очень грустно, но там мы чувствуем себя нужными. Там мы встречаем много наркоманов. Некоторые из них выглядит расстроенным, кто стыдится, а кому-то на все похуй, они даже не боятся спросить у нас героин. Некоторые совсем чистые и простые. Не будь героина, они бы подсели на другое, уверен в этом. Но подавляющее большинство - обычные ребята, которые подсели на иглу и накололись до полусмерти, чтобы убежать от стыда и безработицы. От скуки здесь все сходят с ума не менее, чем от наркоты. Часто они держат все это в себе, нацепив на себя маску спокойствия, постоянно шутя и много разговаривая. Они не могут позволить себе обратить на что-то внимание, и я точно знаю, что даже если их накрыло волной апатии, это произойдет рано или поздно, им не уйти.

Метадон - полное дерьмо. От него гудит голова, но они говорят нам употреблять его и дальше, иначе нам не дождаться свое «улучшения». Метадон снимает дискомфорт, и, пожалуй, лучше он, чем ничего. Иногда в клинике на нас смотрят, как на лабораторных крыс, говорят с нам этим особым приглушенным и рассудительным голосом, который используют только в разговорах с пациентами. У нас берут кровь на анализ: парень из лаборатории постоянно подчеркивает, что это не только ради проверки на ВИЧ. По крайней мере, они пытаются что-то для нас сделать. Наконец общество признало трагедию, которая происходит во всей стране.

В доме моей матери всегда тихо. К моему удивлению, когда мамы с папой нет дома, мы с Билли прекращаем бороться, забываем о том, что ненавидим друг друга, и просто общаемся, как нормальные братья. И вот мы смотрим, как чернокожий американский боксер выбивает из белого ничтожества последнюю надежду.

Затем Билли говорит что-то типа:

– Не могу больше сидеть так, ничего не делать.

– Опять хочешь в армию?

– Пожалуй, да, хочу.

Я поборол в себе желание развить эту тему. Мы с Билли никогда не сходились во мнениях относительно таких вопросов, и хотя я считаю его набитым дураком, это - его жизнь, не мне указывать ему, как жить. Но он рассказывает мне об армии: об идиотах-офицерах, о ебаном пешем патрулировании, но говорит, что там друзья всегда готовы за тебя заступиться, там чувствуешь себя частью чего-то большего. На следующей неделе ему придется предстать перед судом за избиение того мудака из бара, поэтому у него голова только проблемами и забита.

Билли переехал в старую комнату Дэйви, из которой открывается красивый вид на реку. Когда эта святая комната отошла тогда к человеку, который был бы счастлив и в погребе или на чердаке, мы с Билли не скрывали своего недовольства после того, как переехали сюда из Форта несколько лет назад. Он до сих пор говорит, что комната перешла к нему по завещанию малого Дэйви, мудака, бля; но, честно говоря, я не имею на нее прав, потому что не собирался сюда возвращаться. Теперь его половина комнаты кажется мне слишком пустой. Он забрал свой старый портрет Дональда Форда в прикиде джамбо и сверток с каллиграфической надписью, который он сделал когда-то еще в школе (единственное его достижение за все одиннадцать лет государственного образования). Там он записал темно-бордовым чернилами текст песни Даррена Гейеса «Hearts, Glorious Hearts». Пластмассовый король Билли на коне, который стоял когда-то на подоконнике и неодобрительно смотрел на это жилище фанатов «Хиберниан», также таинственно исчез.

Изолента, которой он разделил когда-то нашу комнату пополам, все еще здесь, проходит прямо по ковру. Я убираю ее, и она оставляет после себя широкую темную линию, такую заметную на голубом полу, освещенном солнцем. Он называл это невидимой Берлинской стеной, отделяющей его от меня - от моей территории постеров Кубка Лиги чемпионов в 1972 году, фото «Хиббс» в 1973-м, где они держат в руках сразу два кубка, плакат с Аланом Гордоном, который намеренно дурачиться и позирует. Затем здесь есть еще снимок Джукбокса. А еще на стене висит огромная фотография церкви, на улице Святого Стефана, на которой Томми баллончиком написал «ИГГИ - БОГ». Чуть дальше висит коллаж из изображений панков и исполнителей соула, прически у них невероятные, потрясающие. Теперь я могу придвинуть кровать ближе к окну, так как Билли сюда точно больше не вернется.