– Это ненормально для такого молодого парня, - отвечает Том.
– Ты просто в депрессии. Почему ты в депрессии, Марк?

Черт, ничего не могу придумать.

– Из-за этого мира, - отвечаю я.

– Нет, дело не в мире, - многозначительно качает головой он.
– Да, нам не очень легко живется, но такие люди, как ты, могут сделать наш мир лучше. Кроме того, ты достаточно умен для того, чтобы преодолеть любое давление общества. Так в чем дело?

– Мне хорошо под героином, - сообщаю я, приводя следующее положение Большой лжи. –а я люблю, когда мне хорошо.

– Ты сейчас дорос до того возраста, когда все понимают, что этот мир - хуйня и его уже не изменить. Так учись жить с этим. Повзрослей уже, - настаивает он с каким-то новым холодным, стальным взглядом. – Дай себе справиться. Что скажешь?

– Это скажу, - закатываю рукава я и показываю ему огромный рубец на сгибе локтя.

Большая Ложь.

Мы все играли в одну и ту же ебаную игру под названием «реабилитация». Мы все должны мириться с мифом, согласно которому мы все хотим прекратить употреблять героин.

Но мало кому из нас (если вообще такие были) не похуй на эту ересь. Мы хотели только очиститься, чтобы вернуться к наркотикам, но употреблять теперь меньшем, умеренном количестве. Господь с вами, кто здесь хотел забыть о героине?! Мы хотели только получить новое право на существование в те тяжелые времена, когда нет денег или наркоты. Успех этой игре основывался на нашей способности прожить без героина и их способности верить в миф, что все мы хотим избавиться от зависимости и окунуться в новую жизнь, свободную от наркотиков.

ЭТО И ТОЛЬКО ЭТО.

Разве что Сикер хотел несколько другое - найти себе тихое место на Тенерифе, чтобы холодная зима не беспокоила металл в его теле.

Пишу о том приключении в Йоркшире вместе с отцом. Эти страницы - мое убежище, без них моя жизнь становится невыносимой. Ради эксперимента я пробую излагать свои свободные мысли в виде романа, записывая все события, которые каким-то образом повлияли на меня.

Даже невероятная жесткость этого старого неубиваемого дивана не может помешать моему телу расслабиться и погрузиться в воспоминания. Она напоминает мне об университетском общежитии в Абердине; о том, как я лежал в темноте, нежась в возвышенной свободе от страха, который заполнял мою грудь, в то время как скользкий комок мокроты внутри все рос. Что бы я не слышал за окном - скрип автомобилей, что ездили туда-сюда по узким улицам, и свет от их фар, который иногда заглядывал в эту старую затхлую комнату; пьяниц, которые бросали вызов всему миру орущих свои серенады; душераздирающие крики котов, которые прибегали к своим мучительным развлечениям, - я верил, что все равно не услышу этих звуков.

Ни кашля.

Ни крика.

Великая драма - оказалось, что вчера ночью Скрил отправился в самоволку. Утром он вернулся под кайфом с глуповатой улыбкой на морде и закипевшей кровью под большим сопливым носом. На все наши вопросы только плечами пожимал. Судя по его виду, он разжился в Киркелди каким-то царским героином. Как по мне, этому мудаку надо медаль дать за такую похвальную инициативу.

Где-то полчаса он служит нам плохим примером, достойным разве что осуждения, а потом приезжает полиция и забирает его в тюрьму.

Мы собираемся на внеочередную группу оценки прогресса, чтобы обсудить - как и следовало ожидать - «наши чувства» по поводу этого случая. Эмоции зашкаливают, Тед, который сильно сблизился со Скрилом, кричит на Лена, Тома и Амелию, дергая всех присутствующих, и называет их «ебаными стукачами». Молли визгливо повторяет, что Скрил «всех сдаст». Что ж, этот мудак предал меня лично уже тогда, когда вырвался отсюда и ширнулся у каких-то таинственных знакомых. Я бы точно убежал с ним, если бы он признался заранее. Но я - от природы похуист, поэтому сохраняю спокойствие и равнодушно говорю: «Его больше с нами нет. Не вижу никакого смысла что-то обсуждать сейчас или спорить. Нам остается только смириться с его поступком».

Толстуха - ее зовут Джина - очень посвежела во время детоксикации, но пиздит все время, уже сил нет терпеть - все ноет: «О, как мне плохо, я этого не переживу ... » Она всегда прячет ладони под свою толстую задницу, прижав локти к бокам. Второй новенький робко представляется - его зовут Лехлен, или просто Лехи. Раб системы, думаю я о нем, когда узнаю, что он находится под опекой государственных органов.

Молли с Тощей Амелией, кажется, стали лучшими подружками - мисс Блум теперь превратилась чуть ли не на клона своей подруги, настолько похожими стали их поведение и даже жесты. Вечером в комнате отдыха она начинает нести что-то о «разрушительных отношениях, которые вызывают несоответствующее поведение», и о том, что она бы «никогда не связалась с такими ребятами, как Брэндон или даже Саймон, снова ... Он изысканными словам ввел меня в заблуждение».