Я не выдерживаю и захожу в комнату, дверь скрипят от каждого моего шага.

– Марк ...

Тощая (вот уж точное имя!) сразу стыдливо краснеет. Том старается сохранять спокойствие, но я вижу, как его зрачки расширяются. Оба искренне стесняются. О, я не просто поймал их с поличным, когда они обсуждали меня, я услышал из уст запрещенное слово «привычка» и это непрофессиональное и позорное «неудачник»! В любом случае, я наслаждаюсь моментом и протягиваю «Как стать человеком» Тому.

– Интересная книга. Тебе бы тоже не помешало почитать.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду в комнату отдыха, где устраиваю поверхностную сцену прощания со всеми этими мудаками, которых никогда больше не увижу. Из всех них для меня имеет значение только Одри, ей я говорю искреннее адью. Том остался в кабинете, видимо, ему слишком стыдно предстать сейчас на глаза недавнем своему пациенту.

Я выношу сумку на улицу, где жду мама и папа. Ванильно-молочные облака проплывают голубым небом, изредка закрывая собой яркое солнышко.

Сходи за моей спиной поскрипывают, и вот я вижу, как ко мне украдкой направляется Том, все так обеспокоен и расстроен. Видимо, хочет поцеловать и обнять меня на прощание: - Марк, слушай, извини меня ...

Он может взять все свои елейные заурядности и неискренние объятия и засунуть их в своей обманчивую вероломную задницу.

– Тебе никогда не понять моего гнева. Никогда, - отвечаю ему я, вспоминая почему-то Оргрейв и Бэгби.
– Да, я нанес себе вред, едва не уничтожил себя, но я никогда не оскорблял тех, кто на это не заслуживал. И поэтому таких, как ты, мне никогда не понять - на вашей же стороне закон.

Я задыхаюсь от желчи, которая подходит к моему горлу, но продолжаю:

– Если бы я знал с самого начала, какая ты дрянь, то никогда бы не позволил тебе помогать мне разобраться со своей жизнью!

Здесь я слышу знакомый рокот мотора - и лица мамы и папы, такие радостные и сияющие, сводят на нет все мои слова. Всю ту боль, которую я им причинил, разрушают все мои пустые аргументы, все мое достоинство и уверенность в себе, уничтожают все мое мнимое благородство до конца. Но хуй с ними. Я отворачиваюсь от Тома и ебаного центра реабилитации и иду в сторону машины.

– Пусть тебе везет, Марк, - говорит Том.
– Действительно, желаю тебе счастья.

Я злюсь на себя, но еще больше - на этого мудака. Ебаный лжец, коварный бюрократ.- Мы оба знаем, что ты сейчас пиздишь. Если бы ты хоть иногда думал о нас, все было бы иначе, - говорю я, пока отец выходит из машины.
– А если хочешь сделать что-то полезное, лучше иди и присмотри за малым Вентерзом.

Я раздраженно выдыхаю, у меня больше нет сил говорить. Отец сердится, ему не нравится эта сцена, но он очень рад видеть меня, так же, как я рад видеть их, и вот наконец я забираюсь на заднее сиденье.

– Мальчик, мой мальчик ...
– говорит мама, пересаживается на заднее сиденье, крепко обнимает меня и сразу закидывает кучей вопросов, пока папа общается с Томом и подписывает какие-то бумаги.

Интересно, блядь, что это за документы такие? Подписка об увольнении?

Отец вскоре присоединяется к нам.

– Что это было? Ты поссорился с господином Карзоном?

– Нет. Просто немного поспорили. Здесь иногда бывает довольно сложно.

– Интересно, он ответил мне то же самое, - улыбается папа, качая головой, когда у меня в груди вдруг что-то обрывается.

– Сынок, сыночек мой, - причитает мама, слезы струятся ее щеками, заливая широкую, счастливую улыбку; целая вечность проходит, но я терплю, потому что только сейчас понимаю, как долго ее не видел, - Ой, как ты хорошо выглядишь! Правда, Дэйви?

– Да, настоящий красавец, - соглашается мой старик, сжимая мое плечо, как фермер, который обнимает своего призового быка.

– Господи, спасибо, что весь этот кошмар закончился!

У меня аж сердце замирает, когда старенький мотор не хочет заводиться, но в конце концов папе удается вернуть его к жизни, и мы быстро уезжаем прочь от центра. Успеваю заметить, что кто-то из наших вышел на лестницу, но не хочу поворачиваться и разглядывать, кто именно. Мама гладит меня по колену, а сама поджигает сигарету - до сих пор не может избавиться от этой плохой привычки. Мы едем через мост в Эдинбург, когда по радио вдруг начинают Так соблазнительно беседуя о том, чтобы ехать по белоснежной линии трассы.

Они не замечают ничего, просто болтают о том, какой сегодня прекрасный день, пока я умираю от жажды, снова и снова. Все мое тело, вся моя душа, чисты, как манна небесная, вены пустовали целых шесть недель, бьются в унисон с барабанами, требуя принять в себя первый пакетик героина. Одна только мысль о нем вызывает у меня холодный пот, заставляет пылать мои поры. Дождаться не могу. Но я решаю для себя, что попробую пожить новой жизнью, ради них. Мой старик что-то очень спешит, и наши шины визжат на каждом повороте дороги.