– Пока, кошак ... Ты - лучший мой дружок, - благодарит он, вздыхая с облегчением.

Надо всегда поддерживать своих корешей, думает Кайфолом, любуясь своей добродетелью, пока идет по Уок. Он продумывает стратегию. Посетит мать и сестер, затем - к Джонни Свону, ширнется там и пойдет назад, в порт, чтобы найти там клиента для Марии. Он оглядывается на благодарного Мерфи, шагающего по Конститьюшн-стрит в сторону собора Девы Марии, чтобы поставить там свечку и помолиться о прощении для своего друга. И немного героина в Бога попросить. Без сомнения, он будет шпионить за отвлеченной Кэти Рентон, думает Кайфолом, погружая карамельные пальцы в фонтан со святой водой.

У Кайфолома не хватило мелочи на автобус до Бриджа, где находился новый дом его матери. Но когда он пешком добрался туда и появился на пороге, увидел там нечто ужасное. Там, в старом кресле, сидел его отец. Сидел так, будто никогда его и не покидал. Флегматично смотрел какое-то ментовское шоу по телеку. А мама сидела рядом с широченной довольной улыбкой.

– Хорошо здесь у нас, да?
– улыбнулся Дэйви Уильямсон своему сыну.

– Ты приняла его назад ...
– яростно выдохнул Кайфолом, повернувшись к матери.
– Поверить не могу.

Он все силы вложил в искренние сыновние обвинения:

– Ты приняла его, зачем? Почему ты сделала это?

Она ничего не отвечала. А отец начал наигрывать на воображаемой маленькой скрипке, нагло глядя на сына:

– Так и бывает, вытри слезы, парень.

– Сынок, мы с твоим отцом ...
– мать вдруг открыла рот, пытаясь что-то объяснить, но отец тихо успокоил ее.

– Тихонько, любимая, - приложил палец к ее губам Дэйви Уильямсон; успокаивая жену, он повернулся к сыну и резким тоном заявил ему: - Выметайся отсюда. Выметайся отсюда на хуй!

Отец кричал так, что у него на лбу вздулись вены. Кайфолом не двинулся с места, он сжал кулаки:

– Ах ты ебаный ...

Напыщенным жестом Дэйви Уильямсон протянул руку и помахал, мол, уходи отсюда:

– Я не суюсь в твою частную жизни, твою любовь, поэтому и ты не лезь в мою, - улыбается он, склонив голову набок; его лицо похоже на маску клоуна. Мать выглядит озадаченной, когда из его груди вырывается невольный крик. Этот мудак все знает.

– Да, не нравится тебе, да?
– Улыбка отца говорит о том, что Кайфолом правильно обо всем догадался.
– Не лезь в мои дела!

– Что здесь происходит?
– спрашивает мама.

Дэйви Уильямсон объявляет официальным тоном:

– Ничего такого, дорогая, у меня все под контролем, снова.
– Он смотрит на Кайфолома, холодно улыбаясь: - Не так ли, мой бамбино?

– Иди на хуй, - кричит Кайфолом, но выбегает из комнаты сам, под аккомпанемент мольбы матери и дьявольского смеха отца, и оказывается на Саут- Клерк-стрит.

Смятение обжигает ему горло, пока он идет вниз по улице; он все еще без гроша в кармане и колеблется, остаться ему на Монтгомери-стрит вместе с Кочерыжкой, или пойти в Лейт, к Марии. Вот оно, да. Он пойдет туда, ляжет рядом с ней, удержит ее и будет защищать и любить ее, это он должен был делать все это время, так он хотел все сделать с самого начала. Никаких грязных пабов с вонючими рыбаками, куда он ее водил; они будут целыми днями лежать в постели, наркота оставит с потом их тела, они будут занимать друг друга, захотят друг друга, и все ночные кошмары исчезнут, и они проснутся на следующий день в новой, золотой эпохе.

Только так они смогут жить дальше ...

Вдруг слышать громкий гудок автомобиля, Кайфолом замечает, как около него останавливается старенький «Дацун». За рулем - жирдяй Джимми Колдуэлл, который опускает окно и говорит:

– Какие у тебя планы на сегодня? Может, организуешь еще одну встречу с той своей крохой? Я здесь как раз рассказывал о ней Клинту, - он кивает в сторону своего пьяного сообщника, рожа которого расплывается в похотливой улыбке. В середине ее сияет золотой искусственный зуб, он как дворец, построенный посреди трущоб.

– Хочешь прямо сейчас?
– спрашивает Кайфолом, останавливаясь от внезапного нападения ломки.

– Садись назад, - предлагает Колдуэлл с вежливой рожей, - у нас есть деньги. Как всегда, да, Сай?

– Да, - соглашается Кайфолом, задыхаясь от собственной легкомысленности, и садится в тесную машину, чувствуя, как его ноющие кости протестуют против жесткого кожаного сиденья.
– Le cose sifanno per soldi ...

 Я сижу в баре при отеле, жду Фиону. Думаю о ее улыбку, от которой тает сердце, и о ее сосредоточенном, такое сексуальном лице, когда она обсуждает со мной книги или лекции. Каждый раз, когда она заходит в комнату, у меня душа поет. Я чувствую настоящий восторг - такой чистый, простой. Наша жизнь - это сплошная череда страстных поцелуев и нежного смеха.

Обожаю смотреть на нее во время занятий; даже когда мы целуемся, я все равно не могу от нее глаз отвести. После Хейзел, это - самое длинное, когда я встречаюсь с девушкой. Но я собираюсь все это похерить, потому что сегодня для нас наступит конец. Сегодня, в этом баре, я собиюсь бросить лучшую девушку всей моей жизни; самую красивую, умную из всех, кого я знаю. Не то, чтобы кто-то мог стать ей конкуренткой, но я все равно сделаю это.

Маленький бар в маленьком отеле, в маленьком, по моему мнению, городке. Но сама Шотландия всегда казалась мне огромным краем, я сам видел за свою жизнь только крошечный ее уголок. Этот ресторан похож на старинный Тауэр, некий приют для путешествующих купцов. Сияющий голубой ковер как-то сконфуженно-неудобно лежит на полу; встроенные сиденья вдоль каждой стены, рядом с которыми стоят убогие медные столики и стулья; над камином висит портрет Мартина Бакена в Абердинской форме, на фотографии виден автограф.