– Надо поговорить, - предложил он.
– Встретимся в «Диккенс» на Делрей-роуд после работы.

Сценарий, который они придумали там, был похож на фарс, будто сошел со сцены Вест-Энда. В пабе, нервно перекинув по пинте пива, они потом стали даже шутить по этому поводу. Сделка заключалась в следующем: Мар будет переправлять Тейлору пакеты с производства, а тот тайно вывозить их с завода в контейнерах из столовой.

Инструменты на пульта мерцали, двигаясь медленно под светом флуоресцентных ламп на потолка. Иногда в этой огромной комнате было белым-бело от синтетической пудры, которую производят в этой новейшей и самой прибыльной части завода.

Но Рассел больше уважал драгоценную белую пудру, которая текла ровным, обильным ручьем из трубки прямо в плексигласовые контейнеры, которые двигались по автоматическому молчаливому конвейеру. Он окинул взглядом большие резервуары с полотняными фильтрами, затем - цистерну с хлористым аммонием, где раствор охлаждался, затем - на еще один ряд фильтров и гигантский стогаллоновый стальной барабан.

К этому барабану каждый час поступали шестьдесят галлонов кипятка, в котором растворяли тридцать килограммов сырого опиума. Затем загрязнения всплывают на поверхность и удаляются. Далее раствор попадает в меньшую соседнюю цистерну, где добавляют гашеную известь - гидроксид кальция, в результате чего из нерастворимого морфина образуется водорастворимый морфинат кальция.

После того, как его высушивают, окрашивают и измельчают, конечный продукт проходит очистку и приобретает первозданный белый цвет. Далее его фасуют в пластиковые контейнеры. И здесь начинается работа Рассела; его задание - оценить качество каждой партии. Поэтому ему достаточно легко забраковать долю поставки, высыпать ее в пластиковый пакет и спрятать его в карман.

Рассел Мар с удовольствием похлопал себя по брюкам, где прятался тайный пакет. Он собирался уже уйти оттуда, чтобы встретиться в туалете с Тейлором и переложить всю ответственность на его плечи. Но почему-то задержался, набирая образцы и этикетки. Невероятно, на что люди готовы пойти, чтобы получить хоть каплю этого вещества. И потом, когда он уже подошел к двери, она вдруг распахнулась. Дональд Хатчинсон, глава службы безопасности, стоял перед ним, его сопровождали два охранника. Рассел заметил на длинном, суровом лице этого человека сочувствие, но потом заметил стальной блеск в его глазах.

– Дональд ... Как ты? .. Что случилось? ..
– Рассел Мар чувствовал себя, как проигрыватель, который вдруг выключили среди песни.

– Доставай вещество - Дональд протянул Рассела руку.

– Что? О чем ты, Дональд?

– Мы можем обойтись с тобой жестче, если хочешь, Рассел. Но я бы этого тебе не советовал, - сказал Дональд Хатчинсон, указывая куда-то через плечо Рассела Мар - на маленькую черную камеру, закрепленную на стене. Ее объектив смотрел прямо на них, у него горела крошечная красная точка.

Рассел повернулся к ней лицом и тяжело вздохнул. Он чувствовал себя так, будто с него сорвали маску, даже не как вор - как банальный дурак. Ведь было так просто - установить этот прибор на заводе, он даже не заметил, как камера появилась в этом зале. Рассел стоял, бессильно раскрыв рот, и думал, что именно видят на его лице люди, которые наблюдают за ним по монитору. Стыд, страх, ненависть к самому себе, но заметное от всего этого (как ему казалось) - поражение. Он развернулся и достал из кармана брюк большой пакет с белой пудрой. Затем он передал его Дональду и покорно последовал за мужчинами в форме, догадываясь, что будет происходить дальше. Это - последний раз, когда он выходит из этой лаборатории.

Во время унизительного марша по коридору в сопровождении загадочного эскорта он снова увидел Майкла Тейлора, который как раз толкал перед собой тележку с металлическими контейнерами для столовой. На этот раз Тейлор посмотрел ему в глаза.

Его лицо умоляло о милосердии, но Рассел Мар был уверен, что тот просто смотрит перед собой в пустоту.

Я начал избегать своих старых друзей, и они стали платить мне той же монетой, даже Бисти; они с Джоанной все еще встречались. Я сам был похож на Квазимодо, вонючего шаркающего горбуна, которого покинули все верные друзья, и мне это нравилось. Я прекратил звонить домой каждое воскресенье. Моя мать никак не могла найти себе покоя, все лила слезы; иногда тихонько всхлипывала, иногда - рыдала, на это невозможно было смотреть. Билли арестовали за обвинение в избиении какого-то парня в пивной. Когда моя мать рассказывала мне об этом, я представил его со следами от спермы, которая стекала с члена его больного младшего братика. Шок, унижение, обвинение, стыд.

– Но хоть с тобой все в порядке, сынок?
– взволнованно спрашивала мама. – С тобой все хорошо?

– Да, конечно, - отвечал я, стараясь придать своему голосу нужный оттенок сосредоточенности и концентрации.

Но стены падали мне на голову, разрушая меня, ломая меня полностью. Кайфолом наседал на меня, уговаривал поехать с ним в Лондон, чтобы немного зависнуть там с моими «англоидскими» друзьями. И эта перспектива становилась для меня все более привлекательной с каждым днем. Но даже мое привыкания к наркоте, которое усиливалось каждую минуту, не тревожило меня так, чтобы начать искать средство избавиться от него. Я читал, читал ненасытно, отчаянно. Читал все, что под руку попадало, кроме того, что мне нужно было готовить к занятиям.

На лекциях я обычно сидел позади, дремал, а потом просил у какого-нибудь ботана отксерить конспект. На семинарских занятиях я часто принимал спид, чтобы немного прийти в себя, сводил каждое обсуждение к собственным впечатлениям, толкал длинные, непонятные наркоманские речи, которые я выуживал из потаенных закоулков своего мозга. В моей грудной клетке скапливалась мокрота, прямо как у малого Дэйви, постоянно выливалась через мои носовые пазухи. Дышалось мне совсем хуево. Я даже заметил, что у меня несколько изменился голос, я привык говорить в нос, в результате чего стал бубнить, и я ненавидел такую манеру говорить, но избежать этого пагубного процесса никак не мог. Один преподаватель как-то грустно посмотрел на меня и спросил: