– Все в порядке, - бросает он.

– Идем, - зовет его Гордубал, - идем, Штепан, я полью тебе воды на голову.

Штепан фыркает от удовольствия под холодной струей и весело брызгается.

– Было дело, а?
– оживляется он.
– Взматерел жеребец, хозяин, потому и дикий такой.
– Манья ухмыляется, мокрый, растрепанный.
– Эх, хорош будет жеребчик!

Юраю хочется сказать: "Молодец ты, Штепан, здорово обуздал коня..." Но между мужчинами ни к чему такие слова. И, проворчав "быть грозе", Гордубал убирается за амбар. Небо потемнело на юге, - недобрый знак - идет гроза из степи. Жеребец вырос на славу, а тебя вот уже и ноги не слушаются, не можешь вовремя ребенка поднять. Верно, стар я стал, стар, а, Полана? А может, другое что? Не пойму, отчего это ноги онемели, точно кто заколдовал их?

Господи, как быстро темнеет! Вот и гром загремел. Цыганка зелье дала, а тут видишь, - жеребец взыграл. А я не вцепился в гриву коню, перепугался, прилип к месту. Не я, Штепан схватил... Еще бы не схватить - молодой! Ах, Полана, Полана, зачем ты так смотрела на него, отчего зарделась?..

Вот она, гроза, уже здесь, - мечется, как вспугнутый конь, искры летят из-под копыт. А ты не вцепился в гриву коня, онемели у тебя ноги, отказались бежать. Не прыгнул ты, не закричал... А вот Штепан... Тьфу, мерзко цыганское пойло, жеребец от него взбесился, а ты это пойло готовишь Полане. Почему же не ты к жеребцу кинулся? Полана бы смотрела, стиснув руки, и глаза б у нее сияли, как никогда...

Юрай помаргивает, не чувствуя теплых капель на шее.

Небо раскалывается пополам, треск, грохот. Гордубал поспешно крестится и срывается с места. Нет, не все еще сделано, надо вылить в крапиву цыганкино зелье. И бегом, под навес, глядеть, как бушует буря.

XII

Где же еще быть Юраю? Забился за амбар и думает. Ну, ладно, старый я. А, скажи на милость, с чего это началось? Живешь, ничего не знаешь, сегодня такой же, как вчера, и вдруг - старый. Точно тебя сглазили. Уж не вцепишься в гриву шалому коню, не подерешься в корчме. Берешь ребенка на руки, вместо того чтобы коня ловить. В прежнее время, наверно, не побоялся бы коня. А когда-то ведь дрался я в корчме, славно дрался, даже с Геричем, хоть Василя спроси, Полана. И на тебе - старый... А Полана - не старая.

Ну что ж, хоть бы и старый. Ребенка тоже комуто надо на руки взять. Эх, Полана, мог бы и я показать тебе, к примеру, какой я хозяин! Зажила бы ты барыней, девок бы наняла на работу да распоряжалась: "Эй, Марика, кинь зерна курам, да поживее! Аксена, напои коров!" Правда, три тысячи долларов у меня украли, да ведь есть еще семьсот. Можно кое-что сделать. Я, голубушка, недаром в Америке побывал: молодой или старый, а знаю что к чему на белом свете. Вот, говорят, невыгодно коров держать и всякое такое. Нет, надобно торговать умеючи.

В Америке, скажем, мужик не ждет мясника, сам едет к нему в город и пишет договор - столько-то голов в год, столько-то весселей [39] молока в день, олл-райт. Вот как дело-то делается! Почему и у нас, скажи на милость, не наладить то же самое? Купить коня и возок. Продай ты своих коней, Полана, я хочу лошадку смирную, с ней и поговорить можно и в город съездить. Ого, скажут, американец наш всему выучился, недаром поездил по белу свету. Домой приезжает, привозит полный кошель денег. Глядишь, и соседи ко мне потянутся. "Не продашь ли в городе пару гусей, Юрай?" Отчего не продать, да только не понесу я двух гусей под мышкой и не стану кричать: "Кому гусей!" Нет, пятьдесят, а то и сто гусей в неделю, - смастерить клетки и айда с гусями в город.

Вот как, земляки, бизнес делается. Или дрова - пятьдесят возов дров. Если картофель - так вагонами.

Вон он какой, Гордубал, понабрался ума в Америке!

Да и ты, Полана, скажешь тогда: умный Юрай, молодым за ним не угнаться. "Эй, Марика, Аксена, хозяин с рынка вернулся, снимите с него сапоги!" - А что ты делала целый день, душенька?
– За хозяйством приглядывала, с батраками бранилась, и еще... еще тебя ждала, Юрай.

Гордубал сидит на пне и раздумывает: "Попробовать, что ли? А почему бы и нет? Человек до тех пор молод, пока делом занят. Не то, так другое.

Купить, к примеру, скалу под Менчулом: камень там как мрамор, - и возить его в город. Разве у них, внизу, есть такой камень? Грязь либо пыль. Небо - и то пыльное. А камень сам ломать буду, мало ли я наломал его в Америке! И с динамитом, братцы,, работать сумею. Выдолбишь дыру, заложишь патрон... "Все прочь отсюда! Шевелись!" И - трах! Вот это мужская работа! Верно, Полана? Что против нее - поймать жеребца! Буду ходить с красным флажком в руке: эй, берегись, взрываю! Славно буду греметь, а ты чужак лови коней в поле".

Мало ли какие еще можно затеять дела! Что у вас в степи? Ничего, одно ровное место. А здесь, у Кислого ручья, в воде - железо, вода ржавая от него. Под Татарукой какой-то камень в земле блестит, точно смола. Бабы болтают, что в горах закопаны клады. Походить по горам - на Дурной да на Черный Верх, за Татинскую, да за Тупую, кто знает, что там можно найти. В наше время, братцы, добро и под землей ищут. А дома ни словечка. "Завтра, Полана, еду в Прагу, договорюсь с господами". И все.