Пятая комната была опечатана и вывеска «не сдается» многое объяснила, а на ручке шестой двери постояльцы дали понять, чтобы их не беспокоили не стесняясь показывать всем, что за хилыми стенами заниматься сексом в общем-то не преступление. За седьмой дверью раздавались голоса двух мужчин. Они громко обсуждали машины, девушек, да и работающее фоном радио с волной популярных ретро песен выдавали за этой дверью встречу двух старых друзей, что, скрываясь, возможно, от своих жен решили провести время не столько с пользой, сколько с моральным удовольствием дав выход накопленным временем эмоциям, воспоминаниям. Самой одинокой из всех номерков была комната под номером восемь за которым раздавался гулкий храп. Что же….попытка не пытка или летальный исход. Я набралась силы духа, и постучалась в последнюю дверь за которой раздалось цоканье женских каблучков, и не на секунду не сомневаясь, я видела, как остановилась Лютеция.

Сестра прикоснулась своей раскрытой рукой двери, и я сделала тоже самое с обратной стороны так, чтобы наши руки соприкоснулись хотя бы через деревянное препятствие. Волна эмоций, ее неуверенности некой возникшей робости прошла плавно от ее ладони к моей от чего становилось не по себе. Сестра…Аккуратно толкнув дверь ногой в небольшой щели дверного проем показалась ее мордашка, и она, придерживая ладонью пистолет, посмотрела на меня так, словно статус моей личности в ее глазах никогда не поднимется выше плинтуса. Что же, ее можно понять. В отражении ее глаз я видела не себя, а только ее воспоминания, как будучи ребенком Лютеция видела мертвое, повешенное тело матери, что раскачивалось словно плавный маятник из стороны в сторону соблюдая траектории и вращения. Я видела в отражении ее глаз боль. Она не ненавидела меня. Она презирала все мое естество, как только может презирать женщина. Как в той старой песне «Львиц его последний стон…мне так сладок он». Я ожидала, что сестра вцепиться мне в горло, но нет.

— Чего тебе надо? — спросила хриплым голосом Лютеция направляя револьвер мне в живот.

— Я ищу Беркута. — вымолвила я стараясь сохранять спокойствие.

— Беркута? — Лютеция ухмыльнулась. — зачем он тебе, птичка?

— Мне нужна помощь. — вздох.

Она толкнула дверь раскрывая ее шире и пустила меня в ухоженный, и возможно, самый дорогой из здешних номером. Два широких дивана кремового цвета заполнили середину комнаты, а между ними хрустальный, прозрачный столик на крышке которого красовался роскошный букет с нарциссами, коробка шоколадных конфет, раскрытая бутылка вина, три высоких стакана их ажурно вырезанного хрусталя, и пепельница. Два книжных шкафа у стены заполненные от и до книгами порнографического характера, конституцией и уголовным кодексом. Впрочем, одним слово это называется «порнография». Между двумя шкафами безупречно вписалась широкая картина «Рождение Венеры». Большой бар и эти полки с алкогольными напитками. Висячая люстра посреди потолка, и приглушенный свет. Атмосфера в стиле «70-х». Мне в чем-то даже кажется это уютным.

Я увидела Бориса Беркута в самом центре комнаты. Он расположился посреди одного из диванов, медленно попивал вишневое вино из высокого бокала, как искусный винолюбитель созерцая все тонкие нюансы напитка. Я хотела было подбежать к нему, как вдруг меня остановила сестра крепко сжав запястье своей грубой рукой. В ее взгляде такой скрываемый пафос, которым она хотела показать мне мое место. Неприятно. Беркут повернул голову и улыбнулся. Улыбка его настолько сладка насколько и до безумия пропитана горестью. Этот мужчина не умел скрывать чувств. Для меня обнажен, но только это тайна.

— Майя, что ты здесь делаешь? Лютеция, что за поведение? Пропусти бедняжку. — мягким голос произнес Борис и моя сестра безоговорочно отпустила мою руку.

— Борис, — я села рядом с ним. — я пришла просить Вашей помощи. Понимаете, мне некому больше обратиться кроме Вас. Я хочу найти свою маму. — вздох.

— Маму… — повторил Беркут без всяких эмоций. — зачем?

— Как говорит Вадим, мы должны уметь быть принимающими, смиренными. — я отвела взгляд. — он говорит…

— В эту кришнаитскую лабуду только Вадим и верит. Май, в чем дело? — Беркут отпил еще глоток.

Меня резко тряхануло, словно от проникновенного удара молнией. Я увидела маму. Она находилась в связанном состоянии, была лишена права на выход, лишена возможности двигаться. Мужчина, что так настойчиво прельщался ее беспомощностью наслаждался нежными, женскими ступнями. Что-то было не так. Я чувствовала всем телом, как она страдает. Словно медленно разливающийся яд сводил в судорогах все мышцы, заставляя выгибаться в криках настоящей агонии. Я видела все…ее стеклянный взгляд, ее потускневшее сознание…так больно меня ничего еще не ранило. Я отдала бы все, чтобы быть с ней. Мужчина ласкал своими крепкими ладонями ее ступни, прикасался щеками к гладким пяточкам и изредка целовал их своими тонкими губами. Беркут тактично молчал, слушая весь мой поток сознания. В его взгляде я видела, что ко мне он относится, как и к своей дочурке со всей отцовской нежностью, как к наивной дочурке, которая все еще не познала фазы жестокого и не справедливого мира, но отношение его было серьезным.

— Знаешь, — Лютеция облокотилась о спинку дивана почесывая револьвером затылок. — только одна тварь знает, где можно найти нашего братца. — вздох. — если твои ведения верны, то черную мамбу держит в своем террариуме именно он.

— Виталик? — ухмыльнулся Беркут. — у этого слюнтяя не хватит смелости похитить человека.

— Но хватит, чтобы бросить своим отморозкам, что понятия не имеют о чести и порядке.

Я хочу поговорить с ним сама. Если к этому причастен мой брат, то я думаю, что смогу его переубедить…

*Майя

Глухая ночь. В потемневшем небе не видно ничего, и только криминальным улочкам этого района на руку, когда свет покидает их пристанище. Опустевшие закоулки улиц, мимолетно проезжающие по пустому шоссе машины и редко заходящие, и еще более редко выходящие люди этого бандитского дома, что так искусно маскируется под малобюджетное общежитие. Я узнала, что мой братец оказался не таким уж простым человеком. Из рассказа Лютеции я узнала, что Виталик верховодит бандой настоящих отморозков, что не стремаются браться за самые грязные дела, которые другие считают унизительными. Меня удивляло только то, что маму до сих кроме меня никто не спохватился. Удивительно, как твоя популярность может сыграть с тобой злую и такую грустную шутку. Сегодня ты излюбленная девочка своего плохого парня, а завтра растерзанная шакалами грациозная лань.