Въ казавшееся мрачнымъ раздумье былъ погруженъ въ то время Акай, словно глядя и въ древнйшіе вки, и въ грядущія дали, прорзая всь морокъ времени: на критскомъ закат. Нчто незримое горло въ Ака. Думалось ему: «Ей, гляди: се заря новаго міра: свободнаго. Критъ уже возрыдалъ: пламенемъ своихъ дворцовъ». – Не о слав и не о прибыткахъ, но о предстоявшихъ походахъ слагалъ думы и о новомъ сяніи пожара; замышлялись разрушенья; посрамленіе Крита близилось; походъ манилъ близостью, было не до сна ему; обдумывалъ грозящія опасности; глядлъ на Луну, размышляя, благословенье иль гибель сулитъ царица ночи, на копьяхъ ли узритъ грядущее братьевъ критскихъ или же братья его, которые и подъ пытками – не братья братьямъ критскимъ, не останутся вжив – полягутъ, сложатъ головы, познаютъ смерть и на поклевъ птицамъ будутъ лежать во прах? Грядущее – зыбь, туманъ, морокъ. Но мысли такого рода словно и не мняли суровый и непреклонный обликъ Акая, человка мужественнаго, прямого и неколебимаго нравомъ, натуры крпкой и широкой.

Возставшіе тмъ временемъ разбили лагерь; покоривъ – уже очередной – дворецъ и захвативъ припасы изъ самого дворца, равно и изъ зернохранилищъ его, а также изъ принадлежащихъ ему и къ нему прилегающихъ деревень, – пировали. Смеркалось, и аэръ становился нсколько хладне. Спускалась ночь. Вскор и усталость подкралась къ душамъ ихъ. Утомленные дневною бранью возставшіе, ежеденно-несущіе разрушеніе всему Криту, подъ журчанье вечнонемолчнаго моря улеглись спать на критскомъ пол, отдыхающемъ отъ жаровъ дневныхъ и овиваемомъ теплыми аэрами. Вотъ уже и сонъ смеживаетъ имъ веки. Одинъ побдно спитъ калачикомъ точно котъ, другой сотряситель бытія – на спин, третій ратникъ на живот, подмостивъ подъ голову одежу, четвертый длатель великихъ длъ – на комъ-то еще, попирая благородные критскіе устои, пятый – въ обнимку съ амфорою; вс сокрушители критскихъ обычаевъ, попиратели ига критскаго, поборники вольности святой – въ объятьяхъ ночи, недвижно-счастливы. Мечи да луки побросаны возл спящихъ тлъ, и Луна, царица ночная, величаво бросаетъ на нихъ жемчужные свои лучи. Нигд не явитъ себя движенье иль шорохъ какой. Вольно спитъ всё живое, опричь вечнободрствующей, но всё же уже клюющей носомъ стражи, вотъ-вотъ готовой покориться всемощной стихіи сна. На неб – сіянье розсыпи еженощно-бдящихъ звздъ, и втеръ колышетъ рдкую, опаленную днемъ растительность. Вдали иной свтъ – величественно-гнвный, зловщій, вселяющій страхъ – догорающее зарево поверженнаго дворца, надъ которымъ небо облеклось въ какой-то грязно-огненный оттнокъ; обгорлая и павшая обитель заживо-мертвыхъ, обгорлыхъ и павшихъ, – во прах, доносятся оттуда еще еле слышимые стоны умирающихъ, но заглушаютъ ихъ храпніе, сопніе, свистъ да рдкіе пьяные выкрики мятежныхъ братьевъ, иные изъ спящихъ фигуръ которыхъ были тускло-тепло озарены догорающимъ, отдаленнымъ отсвтомъ павшей обители павшихъ. – Таковъ былъ едва ли не обычный день возставшихъ съ тхъ поръ.

А Малой тмъ временемъ метался и подумывалъ, не примкнуть ли къ возстанію. Ибо издавна чуялъ всю неправду критскую. Но еще боле чуялъ близость Иры: примкнешь къ возстанію – и не увидишь её бол. Можетъ, и растаетъ Ира, льдяная твердыня, за неимніемъ прочихъ мужей, занятыхъ длами военными. Ира была ближе Иды, об хладны, снжны, льдяны, но Ира казалась прекрасне.

Народъ – и возставшій, и сочувствующій длу возставшихъ – винилъ во всёмъ жрицъ и всхъ царедворцевъ, кром царя Имато: неприкосновеннаго для народа, по-собачьи преданнаго ему не какъ Имато, но ему какъ царю: ибо преданы они были ему не въ силу тхъ или иныхъ его качествъ, но только потому, что тотъ былъ царь, а царь есть царь, и выше только Матерь. Даже въ томъ, что царь въ чрезвычайныхъ условіяхъ смуты приказалъ возвдигнуть потомъ и кровью дитятъ своихъ (такъ порою именовался народъ царемъ) не одинъ десятокъ деревянныхъ храмовъ и нсколько дворцовъ, – виновны были люди вящіе, но никакъ не Имато: такъ мнилось народу, поистин мертвымъ душамъ, сущимъ во гробехъ, отъ вка и до вка темному, духовно-женственному, оглушенному Мы, мычащему. Народъ – корова, а Имато – Быкъ.

Положеніе Касато становилось еще боле катастрофическимъ, несмотря на всю мудрость его, лукавость и возможность использовать любыя средства: не столько изъ-за того, что подпадалъ онъ подъ народную ненависть (хотя и въ меньшей мр: его боялись), сколько изъ-за грозящей и нависшей надъ нимъ возможности стать козломъ отпущенія: Имато въ качеств уступокъ народу ршилъ провести показательныя казни нсколькихъ высокопоставленныхъ чиновниковъ и нсколькихъ жрицъ. Касато, опасаясь опалы, ожесточался, порою теряя извчное внутреннее свое спокойствіе, порою – низвергаясь въ отчаяніе, всё боле и боле былъ готовъ къ ршительнымъ дйствіямъ, которыя становились для него часъ отъ часу всё боле и боле своевременными и попросту неизбжными. Когда началась очень короткая смута людей вящихъ, столь короткая, что мы не имемъ никакихъ ея подробностей, дабы описать её, смута, имвшая мсто лишь въ нсколькихъ дворцахъ недалеко отъ Кносса, Касато выказалъ себя самымъ преданнымъ царскимъ слугою: въ глазахъ царя. Казалось бы: затеплилась надежда въ сердц, взойдетъ заря надъ мглою, но…Имато въ высшей мр несвоевременно выказалъ свою медноголовость: жадничаньемъ: не послушалъ онъ Касато и не открылъ часть зернохранилищъ, дабы накормить – хлбами земными – и утихомирить, такимъ образомъ, смутьяновъ. Не послушалъ его Имато и въ слдующихъ его желаніяхъ: Касато хотлъ преобразовать устройство войска; также въ подмогу пхот Касато желалъ использовать въ сраженіяхъ конницу, не щадя коней; помимо этого Касато велъ переговоры съ Египетской державою, ожидая отъ нея помощи въ подавленіи критской смуты въ обмнъ на многочисленныхъ рабовъ (Касато, въ частности, дозволялъ, случись сему состояться, забирать египтянамъ едва ли не любыхъ изъ критскихъ рабовъ, жившихъ ли по деревнямъ или же въ многочисленныхъ дворцахъ), нкоторое количество треножниковъ и прочихъ преобильныхъ числомъ подлокъ земли критской и верховнаго Повара. – Всё это было подъ запретомъ для Касато. – Имато велъ самоубійственную политику, ведшую и его, и Критъ въ пропасть, крахъ и ночь.

Касато въ т дни былъ вн себя и не всегда могъ сіе скрыть: впервые и въ самый неподходящій моментъ царедворцу не удалось навязать свою волю царю, несмотря на вс попытки (въ ходъ шло: вино, двы, проигрыши въ кости, мнимыя самоуничиженія, шутовство, лесть, игрища, подсадная охота и рыбалка, – всё безъ проку). То было роковымъ «ршеніемъ» Имато: роковымъ въ первую очередь для него самого. Имато и въ самый роковой часъ скрывался: въ чувственныхъ сферахъ: пилъ не переставая, принималъ ванну нсколько разъ за день, спалъ большую часть дня, долго «разговаривалъ» съ любимйшею изъ своихъ обезьянъ (которыя были животными священными, божествами низшаго ранга, посредниками между богами и людьми), тщась найти отвты на мучившіе его вопросы о спасеніи критской державы, остальное время пребывалъ въ объятьяхъ двъ, а свою супругу вдругъ началъ величать Великой Матерью, падая ницъ предъ ней и ей моляся. Снадобье сіе помогало: царь чмъ дале, тмъ боле не вдалъ, что творится въ добрыхъ земляхъ…

Касато прекрасно сознавалъ: положеніе во власти опредляется не личными заслугами, наградами, званіями, не происхожденіемъ, не добротою личной, ниже личными добродтелями, но токмо однимъ: чмъ-то, чмъ онъ владлъ въ совершенств, и что, вмщая въ себя раболпство и угодничество, было всё жъ не только раболпствомъ и угодничествомъ, но чмъ-то большимъ. Что не Касато есть проводникъ воли Имато, но ровно наоборотъ, догадывались многіе, но не царь Крита, который имлъ столь же мдную голову, сколь мдными были и знаки царской его власти: ему и во сн не приснилось бы, что не онъ, но ближайшій помощникъ его руководитъ всмъ. Однако силою разраставшагося возстанія и неудачной борьбы съ нимъ, Касато, на коего была возложена борьба съ «мятежниками» (такъ называли возставшихъ во Дворц, хотя и «мятежники» или «смутьяны» о томъ вдать не вдали), опасаясь потерять благорасположеніе Имато и, какъ слдствіе, власть (или – что вроятне – попросту боясь потерять собственную жизнь), принялъ одно ршенье: низвергнуть въ небытіе царя. Касато сознавалъ: власть потеряетъ власть, ежели въ самое скорое время не принять самыхъ радикальныхъ мръ; таковой была смна династіи – дло, отродясь невиданное на добромъ Крит, но отъ того лишь боле дйственное въ дл сохраненія власти…

– Съ рожденія воспитывали меня во страх предъ отцомъ твоимъ; страхъ перешелъ и по отношенію къ теб; словно я съ каждымъ мигомъ – находясь при теб – всё боле и боле должаю теб; словно быть подл тебя – милость несказанная. Но я преодоллъ его: его побдило безграничное къ теб презрніе. Владлъ ты міромъ, думая, что ты – путь, но ты не путь, но лишь путы, и распутье, и распутица. Вдай же: не украшеніе ты земли критской, но прыщъ на лон ея, способный лишь разсмшить – сильныхъ – и держать во страх – слабыхъ. Праздность – единственная добродтель твоя. Гораздъ ты лишь строить шалашъ: изъ человческихъ тлъ; но нын плоть твоя – ступень моего восхожденія. Да и нтъ тебя: есть лишь сластолюбивая твоя плоть (да сгніетъ она – скоре, скоре!), погрязшая въ развратахъ, и нгахъ, и лни безпримрной, да воля женки (какъ скажетъ – такъ ты и длаешь) да Матери, которымъ ты хочешь-не хочешь служишь – даже тогда, когда служишь плоти своей. Ты отъ вка былъ вялъ и слабъ – уже поэтому ты не можешь и не долженъ править; я еще спасаю тебя отъ неудобоносимаго бремени! Всегда, всегда былъ ты мертвъ! О, я благословляю мигъ сей: мигъ рожденія моей Свободы, валявшейся досел въ грязи; зори неложныя всходятъ въ сердц; но для тебя сказанное мною – не поздній закатъ, но самыя позднія сумерки твоего бытія.

Имато, хрипя, тихо произнесъ, потрясая трясущейся десницею, съ широко отверстыми отъ страха глазами:

– Ты не всеподданнйшій нашъ слуга, но всеподлый, ты не возможешь…». Незадолго до того пали наземь царскія регаліи изъ всё боле и боле слабнущей руки.

Глядя презрительно и надменно на царя свергнутаго, сверкая налитыми кровью глазами, въ гордой, торжествующей поз, Касато продолжалъ:

– Успокой сердце свое: дйствіе яда не дастъ возможности теб бол говорить свои глупости и тмъ паче повышать на меня голосъ, какъ то ты привыкъ дять. Да, успокой убогую свою душу и внемли, покамстъ ты еще можешь внимать, о медноголовость, столь долго возсдавшая на трон! Самая Судьба избрала меня своимъ орудіемъ, а Правда – своимъ глашатаемъ. Не моли боговъ: они не окажутъ теб вспомоществованіе: ихъ нтъ. Нмота и глухота Бога, боговъ, богинь, – всё, что я слышалъ, видлъ, сознавалъ. Впрочемъ, ты и безъ меня о томъ вдаешь, но не вдаешь о томъ, что я, видимо, осненъ ихъ несуществующей тнью, разъ дло удалось. И внемли мн, ибо ты впервые бесдуешь со мною, хотя вдать и внимать ты не могъ и пребывая здравымъ: отъ рожденія и до смерти глупъ ты, какъ конь, съ коими сознаешь ты глубинное сродство, ибо имешь столь же мдную главу, какъ и мечи да щиты (съ бездумнымъ на нихъ напечатлніемъ себя пожирающаго змія: словно воинство само себя пожираетъ; иное – выше силъ его)… мечи да щиты критскихъ братьевъ, наихудшихъ воевъ во всей Вселенной, способныхъ на что угодно – но не на воинствованіе. Знай же: всешутйшія мои наименованья, тобою данныя, облетятъ, яко листья осенью: съ твоею смертью ихъ позабудутъ. Будутъ помнить: Касато Мудраго, Касато Справедливаго: перваго немедноголоваго царя всего Крита. А тебя позабудутъ, и я приложу вс свои усилія, всю хитрость свою, всь свой умъ и всю волю (которыхъ у тебя не бывало отъ вка, какъ и у предковъ твоихъ), дабы низвергнуть тебя въ тьму незнанія, дабы и слда отъ твоего царствованія вка не запомнили. И буди тако! О, ты уже грядешь въ удлъ свой: въ небытіе, – мышцы твои окоченли. Стало быть, ты покинешь міръ быстре, чмъ я думалъ. Что жъ: ты заслужилъ небытіе. Я же – заслужилъ бытіе и ту полноту власти, которую ты – своимъ рожденьемъ – укралъ у боле достойныхъ, боле мудрыхъ, боле храбрыхъ, боле сильныхъ. Да, лице твое выражаетъ ужасъ, ибо онъ внутри тебя, ты полнишься имъ. О, если бы я могъ продлить мигъ, лишь мигъ славныхъ твоихъ мученій, столь сладкихъ для моего сердца. О, если бы я могъ! Жаль, силы покидаютъ тебя и скоро покинутъ во вки вковъ. Вдай: не быть – а сіе есть твоя участь – еще хуже, много хуже твоихъ ныншнихъ – въ полной мр заслуженныхъ – страданій. Да, теб навки будетъ много, много хуже: хуже муки страданій есть мука не быть. И – покамстъ – ты еще дышишь, я добавлю: я позабочусь о томъ, чтобы память о теб была стерта съ лица земли. О, я постараюсь преуспть въ этомъ. Слышишь, постараюсь! О зори грядущаго, не ослпите меня, голову не вскружите!