– Слава Акаю! Мы твои – до гроба! – гремли возставшіе.

Кто-то изъ нихъ зычно и громно крикнулъ, заглушая прочихъ:

– Завтра, завтра одержимъ мы побду, о коей будутъ долго еще псни пть, ибо не пожалемъ себя! Войско вражье вяло въ сердц своемъ. Они только что и желаютъ, какъ убжать съ поля боя – да поскоре!

Чередою нескончаемою хлынулъ народъ: къ предмстьямъ Кносса; людъ былъ угрюмъ и напоенъ страхами за свою дерзость; но – скоре благодаря, нежели ему вопреки, – была толпа шумлива, гоготала она, разливаясь по аэрамъ отъ гулкихъ басовитыхъ голосовъ до пищанья дитятъ; и былъ гулъ по земл критской; и была чернь зла; и злой былъ жаръ дневной.

Ширилось число пришедшихъ, преходя въ великое множество. Случись множеству сему быть едину, то была бъ сила прегрозная, но была толпа сущностно разсянною: одна часть алкала, какъ то ей всегда было свойственно, хлба и зрлищъ; она и вдать не вдала, что помимо хлба земного есть хлбъ небесный. Иная часть толпы также вдать не вдала о хлб небесномъ, но въ отличіе отъ черни, желавшей во что бы то ни стало утолить извчные свои глады – здсь и сейчасъ и любою цной (хотя бы завтра ихъ и казнили), – сія часть толпы желала перемнъ и ради перемнъ жертвовала до времени хлбами и зрлищами. Но какихъ именно перемнъ алкала она? Ясно одно: свергнуть Касато и царствовать вмсто него и владть Критомъ.

Но вотъ возставшіе, влекомые да подгоняемые красноярымъ быкомъ страстей, уже близъ Кносса; Кноссъ – въ кольц возставшихъ; осажденъ Кноссъ, столица минойскаго Крита, и, кажется, нтъ исхода для него. Близятся возставшіе къ кносскому дворцу-лабиринту: къ послдней твердын. Касато въ немъ нтъ, Касато схороненъ Критомъ, незримо обитая не то въ немъ, не то въ Египт, и одной лишь Матери было извстно, гд былъ онъ схороненъ; но есть жрицы въ Кносс, въ кносскомъ Дворц.

Словами чахлыми и лживыми бросилась власть въ сердца и желудки народные. Иные – съ глазами боле алчными и желудками боле пустыми – врили: поддавалась они въ своемъ ослпленіи увщаніямъ жрицъ: власть общала быть какъ никогда ране щедрой, случись толп разойтись и выдать въ руки жрицъ своего главаря. Но и другая, еще мене терпливая, съ волею еще боле короткою, часть толпы пускала слюни отъ обещаемаго: обещаемое – дары Аримана (неизвстнаго въ этихъ земляхъ лишь названіемъ, но не тмъ, чмъ онъ вдаетъ) – туманило мозги: всего лишь одно имя, одинъ лишь жестъ десницею на главаря, вншне никакъ отъ прочихъ не отличимаго, – и ты сытъ какъ никогда ране. Боле того: вс сыты; и, быть можетъ, надолго: кто вдаетъ? Но на иной чаш всовъ – Свобода чаемая, о коей не разъ вщалъ Акай. Иные, наиболе свободные изъ собравшихся, сознавали, что царь гласомъ жрицъ либо обманетъ, либо даруетъ десницею народу то, что украла у народа шуйца; но таковыхъ было не боле сотой доли отъ всхъ собравшихся.

Толпа надвигалася – несмотря на страхъ, оледенившій сердца, лишь сердца, – на дворецъ. И вотъ – окружила его: попала въ тенеты Лабиринта. Грозны были лица, и грознымъ предстало бы самое зрлище, случись кому увидть сіе изъ эпохъ боле сытыхъ.

И вышли жрицы на балконы чертога, сіи матки критскаго улья, со змями въ руцехъ или же на шеяхъ, лоснящіяся, мраморно-блыя, съ власами черными, вьющимися, въ юбкахъ колоколообразныхъ, съ таліями – въ тростинку, величественно-медлительныя, презрительно взирающія на нижераспростертую суету. И обнажили жрицы верхнюю часть блдныхъ, яко Смерть, скоре синихъ, чмъ блыхъ, тлъ – по повелнію надменной, какъ никакая иная, и неподвижной, какъ изваяніе, ихъ предводительницы, владычицы дворца, которая, несмотря на оголенность вплоть до таліи, вышла не въ чёмъ мать родила: хотя и были ея власы распущены (однакожъ на дл уложены искусно и старательно), покоились они величаво на діадем, искрящейся подъ всеопаляющимъ Свтиломъ; изъ діадемы виднлися зми извивающіяся; зми обвивали главу ея, и птицы кружились надъ нею, а одна изъ нихъ сидла на тонкихъ ея раменахъ; на раменахъ также покоились зми, обвившія выю; въ розовыя ушныя ея раковины, сквозь которыя струили себя свты дневные, были вдты массивныя серьги – серебряныя, въ средин коихъ покоилось по одному темно-багряному камню; ожерелье изъ жемчуговъ украшало длинную и тонкую ея выю, а талія была окольцована золотымъ обручемъ, пусть и въ меньшей мр, но также сіявшимъ въ лучахъ Свтила; въ каждой рук было по браслету; ноги были, видимо, прикрыты колоколоподобной юбкою до пола – но едва ли кто обратилъ на сіе свое вниманіе. – Взоры собравшихся мужей (большая часть возставшихъ была мужского пола) приковывали не сіи безподобныя украшенья, плоды критской работы, славной во всёмъ восточномъ мір, но перси размровъ несказанныхъ, нкимъ чудеснымъ образомъ сочетавшіеся съ точеною ея фигурою: приковывали, чаруя очи и сердца, манили и восхищали. – Богиней предстала она, властная и надменная, величавая, съ неспшными движеньями, подобная статуямъ временъ много боле позднихъ, пышногрудая. И подъяли руц къ небу жрицы, къ началу отчему, словно взыскивая его, ибо сами были плоть-во-плоти, дщери Матери и земляныя лона, и въ неподвижности застыли, словно претворившись въ статуи. Толпа словно забыла, зачмъ пришла. И восторгъ отъ узрннаго заступилъ, и исчезло ярое недовольство властью. Таково было дйствіе высшей жрицы. И загоготала мужская часть толпы, недовольно переглядываясь межъ собою, и воздла изсохшія и жилистыя свои руки ко Дворцу, глядя на недвижную Атану съ почтеніемъ.

– Атана, Атана, высшая изъ рожденныхъ, – кричала толпа, – богиня во плоти, ниспошли намъ дары божескіе, яви милосердіе хотя бъ и на мигъ единый. Знаемъ мы наказъ людей вящихъ, брошенный намъ: «Землю пахайте: и какъ можно лучше. Усердне, усердне!». Но нейдутъ, нейдутъ всходы. Смилуйся, о Превысокая!

Иные кричали: «Хлба! Хлба!»; имъ вторили иные, прося также и вина. Но чаще слышно было: «Великой богин – слава!». Остальные не находили, что сказать, и были благодарны за самую возможность лицезрть богиню.

И услышала Атана вопли черни, и подняла хлбъ въ десницу (то былъ то ли критскій, то ли покупной хлбъ, то ли хлбъ изъ закромовъ царевыхъ) и бросила его въ толпу. Взревла толпа, ибо старецъ подобралъ упавшій хлбъ, жадно, обими руками, ввергая его въ уста свои съ проворностью необычайною. Навалилась толпа на старца. И раздавила его.

Бросила Атана еще три хлба. И случилася бда: толпа стала грызть самое себя; билися: и старъ, и младъ; и двы, и мужи; и дитяти, и старцы. Многіе, многіе были биты тяжко, иные убиты.

И – прорзая вопли толпы – гласомъ громкимъ возопила Атана:

– Слово есть къ толп: кто главарь?

Молчала толпа; и волновалась головами своихъ членовъ, какъ волнуются волны на лон морскомъ.

Грозно продолжала Атана и воздла руц къ небу:

– Благословеніе Матери и прочихъ богинь будетъ до вка на томъ, кто откроетъ тайну: кто предводитель вашъ? Премного зачтется тому за дянье сіе.

Снова – сквозь гулъ собственный – отвтствовала было чернь молчаньемъ, хотя всего боле боялась толпа, что отыметъ она руку Свою, и прекратятся хлбы ея. И возопилъ людъ къ ней со словами «Пощади». Ибо медоточивыми представлялися народу рчи Атаны: обольщала она сердца и желудки; не видли яда подъ устами ея.

И вотъ одинъ изъ возставшихъ, мужъ, густобрадый и рослый, съ кожею смуглою, симъ напечатлньемъ Солнца южнаго, съ венами набухшими и видными издалече, тлосложенья геркулесовскаго, съ очами жадными до блдныхъ и пышныхъ двьихъ тлъ, широкоплечій, облика некритскаго, съ волосами по всему тлу (волосы его напоминали виноградныя лозы), нсколько тучный, быковидный и словно быколикій, находящійся ближе прочихъ къ Атан, переводя взглядъ отъ черныхъ ея кудрей, ниспадавшихъ ниже плечъ, то – съ жаромъ большимъ – къ пышнымъ ея персямъ, ничмъ не прикрытымъ, бло-блистательнымъ, походившимъ на вымя, съ сосцами кровяными, пожирая ее взглядомъ (на что она не обратила никакого вниманія) гласомъ едва ли по-критски низкимъ, изрекъ, ею околдованный, плненный, прельщенный: «Сито Потніа!»; что означало: «Владычица хлбовъ». Непонятныя слова (ибо сказаны они были на ахейскомъ, греческомъ язык, иногда уже встрчавшемся на Крит въ т времена) облетли топлу; запомнились; прижились: ибо была впослдствіи причислена та, что была верховной жрицею, къ сонму боговъ.