Тмъ временемъ, мужъ, околдованый Атаною, крикнулъ:

– А ежель скажу, о державная, обласкаешь меня? Ибо красою бросилась ты мн въ сердце, о прекрасная.

Ропотомъ отвтствовала толпа.

Атана съ надменствомъ отвтствовала, вонзивъ льдяныя свои очи въ мужа того:

– Я отдамся теб и дозволю теб познать меня, по милости Всевысшей изъ богинь, познать мой ледъ. Такъ кто? Кто? Отвтствуй немедля! И тогда будешь мною укрощенъ.

Однако медлилъ страстотерпецъ: сей алчный до бломраморной ея плоти боролся съ собою, потупивши очи. Но снова взглянувъ на нее и возгорясь безмрно, хрипло произнесъ, вновь потупивъ очи:

– Акай, Акай Пришелецъ, что стоитъ одесную меня. Се – онъ, о державная, – тутъ указалъ онъ на Акая.

Жестокая улыбка осіяла блокаменный ея ликъ.

– Я покорена твоею честностью и твоимъ благородствомъ. Ты – не они: ты чтишь богинь. Ей, гряди ко мн, быкъ, я приласкаю и укрощу тебя: се, священный мой долгъ предъ Матерью всего сущаго. Воля моя верховна, мужъ, и грядущія мои терзанія уродливо-излишне-мощной твоей плоти – моя добродтель, – говорила она, полнясь яростью, подобясь свирпйшей Кибел, всегда алчущей крови. – А кто сомнвается, тотъ да узритъ сіе: такова воля Высшей Богини. Я укрощу и усмирю быка. Я укрощу и смирю и буйство плоти его.

Атана вскор молвила на ухо мужу, ею околдованному, обдавши его хладомъ и прикасаясь пышными своими персями, отчего всё боле и боле разгорался онъ, словно жарясь въ мдномъ бык иль словно претворяясь въ пламень:

– Благородство и достоинство не въ томъ, чтобы спорить съ Судьбою, стязаться съ Нею и – того бол – биться съ Нею, но въ томъ, чтобы сперва ей покориться, а посл – пользоваться великими Ея дарами, для человка преблагими, и преблагословенными, и всесладкими: пользоваться, избгая Ея ударовъ. Ибо мудрость и польза всегда идутъ рука объ руку. Помни: Судьба – жестъ и взмахъ Матери, когда Ей неугодно являть себя въ обличіи.

Близилась близость – завтное и святое помраченіе какъ неисповдимый даръ судьбы, владычное надо всмъ живымъ, отторгнутымъ небесъ, поверженнымъ долу и отъ вка и до вка слпымъ, елей для слабыхъ, позорно-мелкихъ сердецъ, пламенющихъ другъ другомъ и сгорающихъ въ Мы, чадная заря грядущаго. Обманнымъ луннымъ свтомъ манила Атана, выдвигая неподвижное блоснжное лицо и тучныя перси. Губы – какъ кровь, лицо блое, черные волосы – какъ зми. И Зми сидли на волосахъ. Глаза мужа, вперенные плотью въ плоть, глаза – гулы плоти, блистали, метали молніи, прожигали её; недвижные ея очи, напротивъ, – ледынь, метель, пурга. Повелительно-неспшно указала перстомъ Атана на внутренніе покои и застыла: какъ соляной столпъ. Черно-красное ширилось и словно прожигало пространство. Остріе страсти вовсе не сладко пронзило мужа: зовъ ея, двы хладной, какъ безпросвтная метель, какъ снжная пурга, отозвался въ немъ добла раскаленнымъ пожаромъ, мракъ ея разршился чадящимъ свтомъ, а величавый ея покой – его безпокойствомъ-безуміемъ. Ушедши въ покои, оба, однако, не скрылися изъ виду толпы; толпа могла лицезрть имющее быть. И былъ мужъ сей быкомъ красноярымъ, а Атана – львицею: терзающей быка. Мрвшій аэръ пронзили слова: «На колни, мой рабъ». Повергся долу мужъ и – падши – поклонился ей. И – поклонившись – палъ, поверженный. Ликовала Сверъ-два, возрадовавшись въ сердц своемъ, и горлъ въ ней огонь страстности безстрастія.

Одежды упали наземь, близна плоти – точно мраморъ. Онъ не приближался къ ней, а наступалъ – какъ быкъ. Глянула взоромъ смертоноснаго презрнія и равнодушія – молнія ударила въ душу и принудила мужа страстно и властно прижать къ себ Атану, недвижную и прекрасную, какъ Смерть. Пали на ложе, свивались тлами. Змею обвила она мужа, неутолимо сопрягшагося съ нею.

Можетъ показаться: Грхъ говорилъ Атаною, а болванъ говорилъ Акаемъ, – на дл всё было не столь просто: для мужа, околдованнаго Атаною, въ миг томъ была – вся Вчность – всё, всё, всё: вся жизнь была тьмою, а нын была она свтъ; была она морокомъ, а нын – сіяніе, сверное сіяніе; всь смыслъ жизни горлъ въ мгновеніи полыхающемъ: сперва стукъ Судьбы въ дверь, посл – мучительныя и черно-красныя метанія, посл – посл пораженія – безумящее вожделніе, огнедышащіе потоки похоти, впрягающей сердце въ ярмо, страсти взрывъ, молнія чувственнаго, рождающая помутнніе разсудка, дале – лобзанія, огнь, ярость, руки, перси, стенанія, судорожное движенье чреселъ, напряженіе, изступлень, содроганія, похожіе скоре на судороги, зминые извивы плоти двы, нехватка воздуха, мрные внутренніе дерги влагалища, смя раскаленное, изнеможеніе, – спиралевидная симфонія льда и огня: цною жизни Акая, цною общаго дла, цною души сего мужа…

Падшій сей мужъ, однакожъ, мене всего ощущалъ сіе какъ паденіе: плотяная призма всё, относящееся въ міру духа, видитъ не только въ дурномъ свт, но и часто, слишкомъ часто въ свт противоположномъ: плотяность – слпота воплощенная. Плоть ничего не вдаетъ, будучи слпой въ мр высшей, но всего алчетъ; духъ всё вдаетъ, но не алчетъ ничего. – Для плоти паденіе то – не паденіе, но надмирная прелесть, восхожденіе къ далямъ надзведнымъ, касаніе божественныхъ гармоній. Для духа паденіе то – колнопреклоненное нисхожденіе – кубыремъ – къ самымъ низинамъ трона создавшаго, откуда и не видно павшему: лукавой улыбки творца.

– Насытился ли ты мною, о быкъ священно-терзаемый? – по-зминому лукаво спросила Атана.

– Нтъ, о богиня! Нтъ! Возможно ли сіе? Готовъ я снова предать себя въ пречистыя твои руц, – взволнованно отвчалъ мужъ.

– Мной никто никогда не насыщался, – сказала Атана, полнясь критскою улыбкою и тыкнувъ въ него лабрисомъ, которымъ она – священнодйствуя – игралася съ нимъ: лабрисъ указывалъ на великую ея власть: надъ жизнью и смертью быколикаго, быкообразнаго сего мужа: мужа-быка.

– Въ миг томъ была Вчность, но Вчность оказалася мигомъ. Ты Луною была, а я – Солнцемъ.

– Да, познавшему меня Жизнь уже и ненадобна; и Солнце, кланяясь Ночи и Лун, когда нисходитъ за окоемъ, есть жертва вседержавной владычиц Ночи – Лун, багряно-кровавой, святой, оно – законная ея добыча.

– Не зрть тебя бол было бъ еще хуже, чмъ Жизни лишиться, ибо когда взиралъ на тебя, всь мой взоръ… Всё за тебя, всё…Располагай жизнію моей, о вседержавная!

– Какъ зовутъ тебя, страстотерпецъ? – вновь лукаво, что было всегда ей присуще, вопросила Атана, очи чьи словно противополагались устамъ ея: очи – ледъ, уста – улыбка, пламя, жизнь.