— После этого, — продолжал Сенеди, — Тадиири снесли, а ее пушки вывезли. Вы видели их у переднего входа, когда въезжали в Мальгури.

А Брен даже не был уверен, что орудия настоящие. Думал, просто памятник. Он не разбирался в таких вещах. Но век войн и пушек был очень короток — и война на земле атеви так редко оборачивалась битвой, почти всегда она решалась маневром, предательством предводителей, которых охраняли их армии. Больше всего здесь приходилось оберегаться от убийства на любом уровне.

А я сейчас еду с Илисиди и ее стражей, покинув ту охрану, которую одолжил мне Табини.

Или это был, выражаясь словами атеви, маневр, рисовка, демонстрация положения и власти с целью вынудить меня присоединиться к ним? Мне могло попасться еще что-нибудь вредное для здоровья в пище или питье. Так много опасностей может встретиться человеку, если ему вздумают причинить вред…

А Банитчи и Сенеди разговаривали, вторгались на территорию друг друга — Банитчи сердился на Брена за то что принял приглашение, Банитчи говорил, что раз он пообещал, то взять обещание обратно уже невозможно, — но все это происходило по чисто атевийским причинам, атеви пытались как-то разрешить ситуацию, сложившуюся между Табини и его бабушкой, как минимум, а может быть заодно и проверяли власть Банитчи в доме: Брен просто не мог разобрать эту путаницу.

Может быть, Илисиди и Табини уже договорились и может быть, как следствие, появилась надежда на мир между двумя ветвями этого дома — дома Табини, политики Табини и нескольких поколений его предшественников — и нескольких поколений пайдхиин перед Бреном.

Вот уж действительно дипломатия, думал он, снова пристраиваясь в хвост Бабсу, на свое место, деликатно подсказанное ему.

Он понял, кто правит в Мальгури. Он со всей определенностью установил это, ясно и твердо. Он полагал, что это делает Табини — через Банитчи.

Но одновременно он полагал, что сейчас его положение несколько безопаснее — под охраной стражи Илисиди, а не только Табини.

Во дворе, гудящем от криков людей и визга метчейти, Нохада после третьей просьбы вытянула ногу — в основном, подумал Брен, потому что все остальные животные уже это сделали.

Он сполз по нагретому солнцем боку Нохады и с недоверием увидел, что метчейта выворачивает шею назад и щиплет его за рукав, тычет в бок защищенными, но все равно грозными клыками — а он тем временем пытался расправить перекрученные поводья. Но он был не настолько глуп, чтобы снова толкать Нохаду в нос, и Нохада подняла голову и понюхала — черная гора между ним и ярким солнцем, жалующаяся на что-то невидимое — а может, ей просто нравилось, как отдается от стен ее голос.

Прибежали грумы забрать животных. Он отпустил Нохаду, похлопав ее по плечу — решил, что так будет правильно. Нохада издала раскатистый звук, вырвала поводья у него из рук и двинулась следом за остальными метчейти, которых грумы уводили в лабиринт дворов и двориков.

— Можете пользоваться ею, пока вы здесь, — сказала Илисиди, оказавшаяся рядом. — В любой день, в любой час. Конюшни получили указание во всем идти навстречу пайдхи-айчжи.

— Вдовствующая айчжи очень добра, — ответил он, а сам гадал, осталась ли кожа на ладони.

— Посадка у вас пока еще неуверенная, — заметила она, принимая трость из рук служителя, и направилась к лестнице.

Брен воспринял это как разрешение быть свободным.

Но она остановилась у первой ступени и повернулась, опираясь обеими руками на трость.

— Завтра утром. Быть к завтраку. — Трость проткнула воздух между ними. — И не спорьте, нанд' пайдхи. Я пользуюсь правом хозяйки, принимающей гостя.

Он поклонился и, чуть приотстав, двинулся следом за Илисиди вверх по лестнице в толпе ее слуг и телохранителей, у которых, наверное, эти функции переплетались, как и у его собственных.

Губа напухла, с правой руки был содран верхний слой кожи, растертые интимные области его персоны ныли — и обещали, что это только начало, — а ему, в соответствии с безапелляционным заявлением вдовы, надлежало явиться завтра на вторую попытку. Ситуация… Похоже, ты открыл дверь, закрыть которую уже нельзя.

Он прошел по лестнице вместе со всеми до балкона апартаментов Илисиди, поскольку это был единственный известный ему путь внутрь замка, но вдова устремилась во внутренние помещения, больше не обращая внимания на него среди людей это выглядело бы грубостью, но здесь означало лишь, что вдовствующая айчжи потеряла интерес к дальнейшим деловым разговорам с низшим. При их различии в общественном положении она не была связана никакими социальными обязанностями; а он, раз она молчит, имел право идти куда угодно, если только какой-нибудь слуга не передаст ему приказания остаться.

Но никто ничего не передал. Брен вышел через двери личных покоев вдовы и проследовал через приемные залы ее апартаментов в сопровождении слуг рангом помельче, которые распахнули перед ним наружные двери, поклонились и пожелали доброй удачи.

Он, в свою очередь, пожелал доброй удачи им — под приличествующие кивки и поклоны с их стороны, — после чего зашагал по коридорам, усталый, измученный, но зато обогащенный знаниями об этой земле, провинциях, ландшафтах и главенстве в замке — и даже об истории и происхождении пушки, которую видел сейчас через открытые передние двери.